Центр по созданию Еврейского музея в Санкт-Петербурге
|
А.СоколоваАРХИТЕКТУРНЫЙ ОБРАЗ ШТЕТЛАОбраз города складывается в нашем сознании благодаря ощущению особого мира, архитектурное пространство которого, со своей историей, культурными традициями и логикой формирования, воспринимается как цельное явление. Вся архитектурная ткань города, пронизанная ритмами площадей, улиц и переулков, придает ему неповторимое своеобразие, что, конечно же, не под силу даже самой уникальной постройке. Как известно, домостроительная практика малых городов Российской империи вплоть до конца XIX в. определялась, главным образом, существовавшими в традиционной культуре представлениями о надлежащем устройстве дома. Не смотря на попытки унификации застройки, предпринимаемые властями, в малых городах она несла на себе не менее отчетливый отпечаток этнокультурных традиций населения, чем сельская застройка. Этническое своеобразие архитектурной среды малых городов Юго-Западного края Российской империи, было особенно заметно, в связи с отсутствием этнокультурного континуума между украинским населением и евреями, которые составляли подавляющее большинство горожан, занятых торговлей, городскими ремеслами и промыслами. Густая сеть малых торговых городов на этих территориях, присоединенных к России в конце XVIII в., в результате разделов Польши, отличала их от великорусских губерний, для которых была характерна разреженная структура расселения с преобладанием деревенской поселенческой организации. Поэтому для обозначения малых городов на присоединенных территориях был сохранен термин "местечко", по образцу, принятому в польском административном делении. Весь торговый центр местечка, заселенный исключительно евреями, был иноэтническим анклавом по отношению к предместьям, где жили преимущественно украинцы. Не удивительно, что термин "местечко" получил в русском языке значение "еврейского местечка". Термин штетл (в переводе с идиша - "городок"), введенный в научный оборот американским этнографом Марком Зборовским, несет в себе содержательную характеристику устройства социокультурного пространства, в котором в XVIII - XIX вв. протекала жизнь подавляющего большинства еврейских общин на территории Восточной Европы. Большинство штетлов Восточной Европы было уничтожено во время второй мировой войны, исключение составляют только штетлы в центральной части региона, историко-географическое название которого, Подолия.1 Они находились в румынской зоне оккупации, в которой не проводилось акций тотального уничтожения евреев, и многим семьям удалось пережить войну в собственных домах. Сохранившиеся фрагменты рядовой застройки штетлов XVIII - начала XX вв. являются уникальными. Они позволяют разгадать, как возник тот архитектурный образ штетла, где "форма домов... какая-то дикая, старинная, как много тысячелетий назад, а внешний вид домов, и расположение их говорят о том, что они не ладят между собой: "Ты, мол, забрался вглубь, а я тебе назло хочу высунуться вперед!.. Ты что-то уж слишком высоко поднял свою дырявую крышу, а я свою нарочно надвину..." 2, который связан в нашем сознании с творчеством Менделе Мойхер-Сфорима, Шолом Алейхема, И. Башевис Зингера. Кажется, что замечание Исаака Бабеля о том, что "традиционное убожество этой архитектуры насчитывает столетия"3 касается именно штетлов Подолии, которые оказались в некотором смысле наследниками укрепленных торговых городов, основанных или перезаложенных во второй половине XVI - начале XVII вв. польско-литовскими землевладельцами. Монументальные оборонные сооружения, уцелевшие в казацких войнах (начавшихся в 1648 г. и приведших к деурбанизации края) и пережившие период турецкого правления сыграли важную роль при восстановлении городов, которое началось в XVIII в. Они обеспечивали сохранение основы пространственно-планировочного порядка и органичное развитие первоначального рисунка городского плана. Территория старого торгового центра, которая обычно осваивалась в первую очередь, собственно и превращалась в штетл. Жесткие ландшафтные границы, например, река, опоясывающая территорию штетла, подчеркивали его обособленность от предместий, отделенность его жизненного пространства от окружающего мира, что остро ощущалась традиционным еврейским сознанием. Ландшафт Подолии - холмы, изрезанные балками, оврагами, речными руслами предоставлял воображению местных жителей разнообразные средства для создания тех смысловых границ и полюсов, которые структурировали пространство. Ландшафт был включен в архитектурный образ штетла: "Как на блюде, лежит он перед вами, и вы за версту можете разглядеть все его прелести, потому что город, понимаете ли, стоит на горе, то есть на город надвинулась гора, а под горой скучилось множество лачужек, как могилы на старом кладбище, как ветхие черные накренившиеся памятники..."4. Еврейское кладбище находилось за пределами штетла: на склоне холма, обычно за рекой или оврагом. Подобное расположение кладбища привело к распространению среди населения Подолии, мнения о необходимости разделения штетла и кладбища именно рекой или ручьем. Изменчивая и путанная архитектурная ткань штетла кажется лишь мимолетным отражением извечного ритма рядов надгробий на еврейском кладбище. Например, старинное еврейское кладбище Сатанова расположено сразу за городскими воротами, на покатом склоне высокого холма над рекой. Надгробья хорошо видны от синагоги, и кладбище, кажется, выступало трансцендентным продолжением мира штетла. Архитектурный образ штетла, наследуя формы укрепленного города, вырастает на основе представлений еврейской традиции об особом статусе пространства города и роли его ландшафтных границ и крепостных стен. В связи с этими представлениями, восходящими к самым истокам традиционного мирочувствования, архитектурный образ штетла приобретает свой символический смысл. Так, например, противопоставление города - "не городу", заложенное в мифологической основе образа, присущего оборонительным стенам, оказалось совмещено с противопоставлением еврейского мира - нееврейскому, что удивительным образом можно уловить и сегодня в рассказах жителей этого региона. В то же время в сознание христиан, населявших окрестные деревни, постоянно вмешивался этот чуждый им мир: православная церковь, расположенная на территории штетла, придавала ему значение приходского центра; регулярное посещение рынка, расположенного в самом центре штетла, являлось важным событием мирской жизни окрестных жителей. Неразрывная связь с прошлым, столь необходимая миру штетла, была обеспечена включенностью в его архитектурную структуру доминант старого городского центра. Замок непременно присутствует в архитектурном образе штетла. Как вспоминает писатель Борис Ямпольский: "Для нас, мальчиков из Иерусалимки, замок был воздушной картинкой. Иногда казалось, что он оторвался от земли и плывет вместе с облаками..."5. Важная роль замка как, необходимого элемента градостроительной структуры города оказалась прочно закреплена в исторической памяти местного населения: какое-нибудь здание, пусть даже построенное в XIX в., - будь то городское присутствие или помещичий особняк называли "замком". Гибкость и динамичность архитектурному образу штетла придает распространяющаяся от центральной площади к самым предместьям система рыночных улиц: создается своеобразный ритмический рисунок, синтезирующий движение в пространстве. Эта система - стержень градостроительной структуры штетла и центр его повседневной жизни. Здесь мир "недели" как бы затмевает мир "Субботы". "[Торговую] площадь мы с полным правом можем считать его [штетла] сердцем, бьющимся неустанно день и ночь, - тут средоточие его жизни. Здесь помещаются магазины, лавочки, ларьки... Здесь царит вечная сутолока, всегда полно людей..."6. И костел, и синагога, и православная церковь, оставались в стороне от жизни рынка: они, как правило, не выходили на торговую площадь. Пространство торговой улицы формировалось сплошным рядом торцевых фасадов зданий (переулки между домами часто менее 1 м. шириной а иногда и вовсе отсутствуют). На первый взгляд, "об улицах говорить не приходится, потому что дома строились как попало, их не рассчитывали, не измеряли при помощи циркуля; свободного места между домишками тоже нет..."7. Действительно, даже во второй половине 19 в., когда началось "выравнивание" улиц в уездных городах, штетлы застраивались по старым сложившимся канонам. Планы местечек, затребованные губернской администрацией, часто были "с натурою не верны... и начерчены только глазомерно"8. "Жители самовольно решаются занимать постройками городские площади и улицы.., сами же постройки производят в безобразном виде и чрезвычайном стеснении"9. Такое впечатление губернских чиновников вызвано необычайно плотной (без приусадебных участков) застройки кварталов штетла и лабиринтом улиц и переулков, которые точно следовали особенностям рельефа: "Большие улицы и маленькие улички, тесные переулки и закоулки... малость извилисты - то ползут в гору, то бегут под гору, а то вдруг перед вами на самой дороге дом, или погреб, или просто яма..."10. В пределах штетла формировалась архитектурная среда, которая воссоздавала морфологию вполне средневекового города. Дома в штетле, одноэтажные или на высоком каменном цокольном этаже возводились из местных строительных материалов, тех же, что и украинские мещанские дома в предместьях и хаты соседних селений. На этом их сходство и заканчивается. Самобытность рядовой застройки штетла обусловлена, в первую очередь, образом жизни его обитателей, занятых торговлей предметами собственного ремесленного производства ремеслами, содержанием шинков и другими городскими промыслами. Прототипом традиционного еврейского дома, типичного для рядовой застройки штетла, был, так называемый, ренессансный бюргерский дом с планировкой готического образца, в то время как типичный украинский мещанский дом восходит к образцу сельского жилища - "хаты на две половины". Большинство украинских мещан, проживавших в предместьях, занимались в основном огородничеством и ремеслами. Многие из них жили крестьянским трудом. Как справедливо было замечено в путевых заметках Карпинского "все эти [еврейские] дома выстроены по одному и тому же архитектурному типу и различаются между собой только величиной и большей или меньшей опрятностью, смотря по зажиточности хозяина"11. Еврейские дома, как правило, строились на полуподземном цокольном этаже - башке (идиш)12. В цокольных этажах обычно размещали шинки и винокурни, со второй половины ХIХ в. - жилые помещения для сдачи внаём. Подвал также был важной частью еврейского дома. Подвалы домов, расположенных на главных торговых улицах, обычно были особенно велики: состояли из нескольких сводчатых помещений, соединенных узкими коридорами. Такое устройство дома можно объяснить потребностью торговцев и ремесленников штетла в обширных складских помещениях, в том числе, для хранения вина. Основываясь на многочисленных устных свидетельствах, можно предположить, что подвалы многих домов были соединены в систему - "подземную улицу13. Согласно легендам, такие туннели вели прямо в Иерусалим. Распространенное представление, будто дом зажиточного еврея должен иметь потайные ходы на случай погромов, получило вполне конкретное выражение в домостроительной практике. В некоторых из обследованных домов удалось обнаружить так называемый "секрет" - небольшое помещение (его площадь составляла от 1 до 1,5 м2) выгороженное между комнатами так, чтобы его было трудно обнаружить. В такой кладовой можно было, например, надежно спрятать контрабандный товар. В случае опасности "секрет", также как тайник в подвале, служил убежищем. Первая стадия строительства еврейского дома завершалась с выделением (начиная со стороны улицы) во внутреннем пространстве первого этажа (цокольный этаж обычно выполнял вспомогательную функцию) двух - четырех отапливаемых помещений, в которых настилался пол и устраивался потолок. Первым со стороны улицы обычно было помещение, которое называлось штибл (идиш). Многофункциональность этого главного помещения, типичная для средневекового европейского городского дома, в котором комнаты не имели особенной внутридомашней роли, была характерна и для домов штетла. Штибл являлся центром дома. В этой комнате протекала вся жизнь семьи, в ней происходило все: здесь чинили одежду, воспитывали детей, учились, даже портняжничали и тачали сапоги. До начала ХХ в. "жилые", в современном смысле слова, дома в штетле практически отсутствовали, каждый из них был лавкой или мастерской, парикмахерской или аптекой, в самых больших домах размещались постоялые дворы. В "идеальном" еврейском доме должно было находиться, как минимум, две комнаты и кухня, представление о тесноте и просторе было связано в большей степени с количеством помещений, чем с размером дома. Совсем небольшой дом (около 40 м2) мог быть разделен на три-четыре помещения, хотя в среднем площадь "штибла" в доме середины ХIХ в. составляла 16 -18 м2. Второй за штиблом обязательной комнатой "идеального" дома был алькер (спальня - идиш). Если в доме имелось более двух комнат, функциональное назначение каждой из них было более определенным: парадное, торговое или кустарно-производственное, жилое. Дом, в котором была парадная комната (зал) - золь (идиш), предназначенная главным образом для "субботней трапезы", считался "богатым". Образцом типичного "богатого" еврейского дома можно считать один из сохранившихся домов Шаргорода, в котором находилась аптека (Рис. ). План дома позволяет предположить, что он был существенно перестроен, вероятно, в середине XIX в., в результате чего к анфиладе комнат были пристроены еще два помещения: аптека и спальня. Первое помещение анфилады, которое ранее, вероятно, имело многофункциональное назначение, стало использоваться как жилая комната. Вход с улицы, через небольшую остекленную галерею-кущу, получил значение парадного входа в жилую часть дома. Другой парадный вход вел в самое большое по размерам помещение со специальными встроенными шкафами для лекарств, которое служило аптекой, но, одновременно, считалось парадной комнатой - залом. Кухня, как правило, располагалась в небольшом полутемном помещении, размещенном за жилыми комнатами. Оставшаяся не разгороженной дальняя часть дома представляла собой своеобразный крытый двор, который назывался уз (полное наименование - hойз - идиш)14. Пол здесь был земляным, потолок не подшивали. Сквозь ворота, расположенные на тыльном фасаде дома, внутрь могла въехать гружёная повозка. Все помещения дома: отапливаемые и холодные (хозяйственные), были соединены между собой дверьми, в отличие от вытянутых вдоль двора построек крестьянского или мещанского подворья, которые лишь примыкали друг к другу, - каждая имела вход со двора. Во многих домах был расположенный под открытыми конструкциями крыши сквозной проезд - анфур (идиш), соединяющий параллельные улицы. Название анфур применялось также для обозначения самого здания со сквозным проездом. Оно определяет именно особенности устройства дома, независимо от рода занятий владельца, хотя связано с функцией сквозного проезда как специального места для разгрузки товаров (на идише анфур имеет также значения "подвоз", "доставка"). Такое значение свидетельствует о его генетической связи со сквозным многофункциональным холлом средневекового бюргерского дома. Анфур располагался либо по центральной продольной оси постройки (в этом случае отапливаемые помещения размещались вдоль него по обе стороны), либо в боковой части дома, занимая примерно треть внутреннего объема (тогда отапливаемые помещения тянулись вдоль него с одной стороны). Объемно-планировочное решение со сквозным проездом, проходящим вдоль главной продольной оси постройки, нередко считается польско-литовским заимствованием из германской архитектуры. Структура бюргерского дома, выработанная европейским городом к началу Нового времени и перенесенная в иные условия существования - в штетл, живший по своим особым законам в собственном обособленном мире, была словно законсервирована. Домостроительной практикой штетла тип ренессансного бюргерского дома был преобразован за счет перемещения входа в дом на лицевой фасад. В XVIII в. вход в отапливаемые помещения дома нередко находился еще на прежнем месте: на боковом фасаде, или в помещении сквозного проезда, проходящего по продольной оси здания. На торцевом, лицевом фасаде дома, дверь появлялась только в том случае, если первое со стороны улицы помещение служило лавкой. Постепенно, в силу того, что большинство евреев штетла было занято торговлей или шинкарством, расположение входа в дом на лицевом фасаде стало правилом. Теперь уже не имело значения, какова была функция первого со стороны улицы помещения. Если лавка или шинок были размещены в полуподвальном цокольном этаже, то вход с улицы в парадную и жилые комнаты обычно был устроен с галереи, куда вела открытая наружная лестница. В силу того, что вход, размещенный на лицевом фасаде дома, считался парадным, вход со стороны переулка приобрел значение "черного выхода". Парадная дверь дома, открытая на "еврейскую улицу", в пространство, которое было семантически значимым, повышала статус внутреннего пространства дома, была признаком благополучной жизни его обитателей. Расположение главного (парадного) входа в дом на лицевом фасаде и "черного выхода" на тыльном или боковом фасаде определило направленный характер архитектурной композиции дома. Наиболее архаичный вариант планировки отапливаемой части дома представлял собой анфиладу, но и при компактной планировке архитектурная композиция лицевого дома характеризуется направленностью структуры с акцентированным началом (от парадного входа к "черному выходу"). Принципиальный для архитектурной композиции вопрос о завершенности формы целого решался в традиционном домостроении штетла в пользу открытой к развитию системы. Принцип открытой системы обеспечивал возможность трансформации структуры дома: он постоянно перестраивался. Потребность вносить изменения в устройство дома была необычайно актуальной для штетла, особенно в XIX в., в связи с интенсивным демографическим ростом еврейского населения региона и периодическим насильственным выселением евреев из деревень. Домостроительной практике штетла были знакомы приемы, позволяющие использовать при новом строительстве уцелевшие элементы конструкций постройки, ранее существовавшей на этом же участке. Сложенный из натесанного известняка цокольный этаж был нередко старше первого этажа, для стен которого применялся деревянный каркас с элементами фахверка, заполненный валиками из смеси глины с соломой. Бытование в штетле обычаев, в которых предусмотрен специальный ритуал, придававший легитимность перестройкам дома, свидетельствует о том, что способ архитектурной организации дома по принципу открытой системы был включен в народную домостроительную традицию. Если необходимо было заложить дверной или оконный проем, согласно обычаю оставляли на его месте сквозное отверстие, в Шаргороде и Томашполе были обнаружены отверстия такого типа. Этот обычай следует правилу р. Иегуды Хасида (жил в Германии, умер в 1217 г.) "не заделывать окно или дверь наглухо; - чтобы не навредили человеку бесы, которые обычно выходят в это окно, нужно оставить в нем отверстие", приведенному в двадцатом параграфе его "Завещания". На знаковом уровне незавершенность дома декларировалась тем, что небольшой участок его восточной стены было принято оставлять неоштукатуренным. Широкое распространение в домостроении штетла остеклённых веранд, появившихся в середине ХIХ в., было, возможно, обусловлено тем, что такая веранда прекрасно выполняла функцию кущи. В это время практически невозможно было найти вблизи дома участок, пригодный для возведения постройки из камыша специально для праздника. В Подолии покрытие и стены кущ, которые строились около домов или на синагогальных дворах издавна выполнялись из этого недорогого материала. Недолговечность постройки из камыша никого не смущала, так как она должна была прослужить лишь в течении восьми праздничных дней. Камыш был пригоден для изготовления покрытия кущи потому, что главной особенностью ее устройства была нарочитая "дефектность" кровли: сквозь нее должны пробиваться внутрь капли сильного дождя (кроме того, находящимся внутри должны быть видны звезды). Потолок в веранде-куще, расположенной на галерее дома, представлял собой уложенные по балкам съемные деревянные щиты, декорированные под камыш. Объектами декоративного оформления фасада были опоры-колонки и ограждения галереи, балкона или лоджии на фронтоне, а также парадные двери. Декор парадных дверей и предметов обстановки дома, изготовленных в местных мастерских в конце XIX в., выполнен в той же орнаментальной традиции, что и интерьер синагоги или резьба надгробной стелы. При украшении дома декор играл роль знака, указывающего на приверженность владельца дома традиционной системе ценностей. Вплоть до конца XIX в. композициям фасадов домов не были свойственны равновесие и регулярность: чередование проемов и простенков было подчинено только функциональным задачам. Всевозможные выступающие элементы фасадов домов, особенно наружные лестницы, спускающиеся в глубь цокольного этажа или поднимающиеся на галереи-балконы, расположенные под нависающими массивными крышами придавали пространству улицы интерьерный характер. Разнообразие опорных колонок, поддерживающих вынос крыши, резных и сплошных ограждений галерей, лестниц и калиточек обеспечивало высокую степень неоднородности архитектурной среды улицы. Пространство галерей, являясь переходным между внешним пространством улицы и внутренним пространством дома, сочетало их в единое целое. Дома буквально раскрывались на улицу тесно посаженными на фасаде окнами и дверьми. Массивные ворота заездов, двустворчатые двери лавочек и мастерских, располагающихся в первых или цокольных этажах, в теплое время года были постоянно открыты, даже вывески крепились к внутренней стороне дверных створок и часто только эта сторона декорировалась. Внутреннее пространство дома, как и сама его жизнь, буквально выплескивалась на улицу. Интерьерность улиц штетла способствовала созданию особой праздничной атмосферы Субботы, когда улица, "на которой нет ни одного нееврейского дома", как заметил этнограф А.С. Афанасьев (Чужбинский), "представляет в пятницу вечером чрезвычайно живое, не лишенное приятности зрелище", "...все окна освещены, открыты (весною, летом и осенью) и вы можете смотреть на семейный ужин..."15. Объединение улицей пространств разных зданий, характерное для архитектурной среды штетла, - создание "общего двора", "общего дома для одной семьи", корреспондирует осмыслению жизненного пространства в рамках культурной и религиозной традиции. Например, наличие мезузы (которая должна быть укреплена на косяке каждой двери в еврейском доме) на косяках ворот гетто в средневековых европейских городах превращало все его пространство в "еврейский дом". 1 Подолия включает в себя, согласно современному административному делению, территорию Хмельницкой, Винницкой и севера Одесской областей Украины, а также территорию Приднестровья в составе Молдавии. 2 Мойхер-Сфорим М. Путешествие Вениамина Третьего. М., 1961, с. 281-282. 3 Бабель И.Э. Конармия. Баку, 1989, с. 54 4 Шолом-Алейхем. Касриловка. Город маленьких людей. Собр. соч., т.4, М., 1960, с. 283. 5 Ямпольский Б. Ярмарка. М., 1995, с. 30. 6 Zborovski M., Herzog E. Life is with People: The Culture of the Shtetl. New York, 1995, p. 49-60, 142-166. 7 Шолом-Алейхем. Касриловка. Город маленьких людей. Собр. соч., т.4, М., 1960, с. 283. 8 Государственный архив Хмельницкой области., ф. 115, оп. 1, е.х. 889. Из рапорта Ямпольского уездного землемера. Дело о поверке в местечке Красном противу плана местности, занятой под постройку домов евреями Гольфридом и Пивоваром, там, где проходит транзитная дорога. 1888 г. 10 Шолом-Алейхем. Касриловка. Город маленьких людей. Собр. соч., т.4, М., 1960, с. 284. 11 М.К. (Карпинский М.И..) Путевые очерки. Подолия //Киевская Старина. 1884, ╧ 5. С. 365. 13 Многие подвалы с каменными сводами в домах Шаргорода, Томашполя и Черневцев были недоступны для обследования, но, судя по рассказам местных жителей, в этих населённых пунктах существовали подземные коридоры, которые связывали между собой подвалы домов. Уроженцы Шаргорода рассказали, что в детстве пытались обследовать эти тоннели, но пройти по ним далеко не удавалось, т. к. свечи быстро гасли. Во время второй мировой войны, перед приходом немецких частей в Шаргород его жители расчистили вход в большой подземный зал с каменным сводом и глубокими нишами в стенах и скрывались там до прихода румынских солдат. Главный архитектор Бершади И.Г. Олексюк рассказал о подземных ходах в Бершади. В середине 90-х годов ему удалось пройти около 200 м по туннелю, который начинался в подвале ничем не приметного дома по ул. Народной 32 и проходил под улицей. 14 Название этой части дома происходит от германского хаус (так в немецком языке назывался дом еще до того, как произошло вычленение во внутреннем пространстве постройки - своеобразных сенях отдельных помещений - комнат), что обусловлено типологическим сходством уза с сенями традиционного средневекового немецкого дома. В отличие от немецкого языка, в котором было сохранено первоначальное название постройки, в идише, формирующемся в городской среде, для обозначения дома в штетле утвердилось название многофункционального отапливаемого помещения - штибл (уменьщительная форма от штуб), роль которого в условиях городской жизни была наиболее важной. Уз в городском доме имел лишь вспомогательное значение и, вероятно поэтому, название уз практически не употреблялось в значении "дом". 15 Афанасьев (Чужбинский) А.С. Поездка в Южную Россию. Собр. соч., т. 8, СПб, 1893, с. 332. В этом описании идет речь о местечке Сороки, которое расположено в Бессарабии, на границе с Подолией.
|
|||||||||||||||||||||
|
|
|