Александр Иванов

Путешествие по Андалусии в поисках страны Сефарад

Приглашение к путешествию

Идея посвятить свой осенний отпуск осмотру еврейских памятников Андалусии с самого начала показалась мне увлекательной, хотя почти безнадежной. Если ее практическое воплощение сводилось к недорогой, с учетом сезонных скидок, поездке на Коста дель Соль - популярный курорт на Средиземном море, то культурно-познавательный аспект вызывал серьезные сомнения. Разве могло что-нибудь сохраниться от легендарной страны Сефарад по прошествии пяти веков после изгнания евреев из Испании?

Путеводители ничего обнадеживающего не обещали: средневековая синагога в Кордове, еврейский квартал в Севилье, с цинизмом, достойным Торквемады переименованный в Санта-Крус (Святой крест), - вот, пожалуй, и все, на что можно было рассчитывать.

К тому же, многолетний опыт туриста подсказывал: в лучшем случае удастся найти некое пустынное, изменившееся до неузнаваемости место, где когда-то существовало нечто, смутно знакомое по старинным гравюрам или историческим описаниям, то - чего теперь нет, а может быть, и не было вовсе. Такое место обычно выделено в современном ландшафте каким-нибудь памятным знаком - мраморной стелой с полустертыми письменами, позеленевшим от времени бронзовым обелиском, или же оно упомянуто в какой-нибудь "простой пастушьей песне, унылой и приятной", как канте фламенко.

Гортанный голос исполнителя этих пронзительных песен, пульсирующий в недрах его грудной клетки, сродни металлу и камню. Голос всегда помнит больше, чем сам певец. Одинокий голос человека среди руин покинутого города - навязчивый сон накануне отъезда.

В сущности, любое путешествие отчасти похоже на сон: та же свежесть восприятия, почти как в детстве; беспорядочное нагромождение впечатлений, значение которых удается расшифровать только по возвращении. Причем, чем дальше от дома вы оказались, тем сильней это сходство. Не потому ли на новом месте так трудно бывает заснуть: сон равносилен пробуждению, ведь снится обычно промозглое питерское утро, переполненный автобус по дороге на службу, угрюмые лица сослуживцев... - короче всяческая рутина.

Новое место обладает абсолютной властью над путешественником, оторванным от привычного окружения, а время почти полностью утрачивает диктат над событиями. Стоит только поверить, что несколько веков назад здесь так же слепило солнце, так же пахло теплой дорожной пылью, так же шумела листва на ветру - чтобы прошлое, сломав историческую перспективу, придвинулось на расстояние вытянутой руки, когда прикосновение становится единственным доказательством твоего существования. Память места всегда осязаема. Глаз часто обманывается, подушечки пальцев - никогда. (Ведь не случайно по миру разбросано множество камней, к которым стоит только прикоснуться - и любое желание исполнится) Хочется перефразировать известную пословицу: мало один раз увидеть, необходимо еще и потрогать. "Прикосновение к прошлому" - эта расхожая фраза приобретает в данном контексте вполне конкретный смысл: необходимо личное присутствие в данном месте (время не в счет), иначе любые суждения оказываются не то чтоб совсем неверными, а какими-то насквозь фальшивыми по сути.

Малага и ее еврейский гений

Впечатления от пребывания в Малаге сумбурны и противоречивы. Не потому ли, что этот город - ворота Андалусии, а в воротах не принято задерживаться. Невольно хотелось двигаться дальше, в глубь страны - и осмотр местных достопримечательностей проходил как-то второпях, безалаберно и бестолково.

Малага. Памятник Соломону Ибн Габиролю

Осенняя Малага встретила меня вполне летней погодой, автомобильными пробками, то и дело возникавшими по мере продвижения от аэропорта к городскому центру, и голубоватой каймой Средиземного моря, поблескивавшей на горизонте. Казалось городу тесно в узкой, продавленной как гамак долине, и он стремился расширить свои границы, наползая северными окраинами на зеленые предгорья Монтес-де-Малаги и врезаясь портовыми пирсами в голубоватую морскую даль.

Несмотря на время сиесты, а может быть благодаря этому, тротуары были заполнены толпами праздно прогуливающихся прохожих. Каждый метр уличного пространства использовался с максимальным эффектом: лотки с экзотическими фруктами, газетные киоски, столики бесчисленных летних кафе. Пронзительные голоса продавцов лотерейных билетов смешивались с автомобильными гудками и обрывками песенок, доносившихся из раскрытых дверей тапас-баров (закусочных). Эта знакомая суета портового города - Варна, Одесса - отличавшаяся лишь легким налетом восточной нервозности. Кстати, такое сущностное сходство всегда бывает закреплено топонимически: Коста дель Соль - Слънчев Бряг - а как по-украински? К тому же, море постоянно напоминало о себе запахом свежей рыбы, разносимым порывами ветра по самым дальним закоулкам города.

Ближе к центру улицы становились уже, дома все теснее подступали друг к другу, автомобильные потоки рассасывались по подземным гаражам и платным автостоянкам. В уличной толпе все больше преобладали туристы в пестрых майках и шортах, что отличало их от местных жителей, предпочитавших в это время года куртки и плащи.

Впереди замаячил зеленый холм Хибральфаро (Гора маяка) с живописными руинами мавританской крепости на макушке. У его подножья сомкнулись старинные кварталы Малаги, словно приглашая совершить пешеходную прогулку по извилистым улочкам и переулкам.

Все крупные города Андалусии, в том числе и Малага, скроены как бы по единому образцу. В каждом из них обязательно есть замок или дворец, построенный еще маврами, и кафедральный собор, возведенный по повелению католических королей, обычно на месте мечети. Еврейский квартал, один из самых старинных, обычно был расположен поблизости от резиденции эмира или халифа. Разнообразие в данную схему вносит только рельеф местности (Гранада) да степень активности архитекторов после Реконкисты (Севилья).

Малага, как всякий уважающий себя андалусский город, может предъявить самому взыскательному туристу полный комплект подобных достопримечательностей. Есть здесь и мавританский дворец Алькасаба, расположенный на восточном склоне Горы маяка, и солидный Кафедральный собор, прозванный в народе Ла-Манкита (Однорукий), из-за того, что его симметричный ренессансный фасад так и остался незавершенным, лишь при одной башне. Вот только окружающие кварталы подверглись воздействию строительного бума второй половины XIX века, когда Малага стала главным портом испанского Средиземноморья. В результате сохранились лишь несколько средневековых построек, как, например, дворец графов Буэнависто (ныне Музей изящных искусств), стиснутые многоэтажными фасадами со следами эклектической роскоши прошлого столетия. При этом улицы остались при своей средневековой ширине, а точнее узости, и дома здесь почти соприкасаются своими лепными карнизами у вас головой. Еврейский квартал, также основательно перестроен и превращен в пешеходную зону с многочисленными ювелирными магазинами, бутиками и кафе для туристов.

Еврейская община образовалась в Малаге примерно в VIII веке, при мавританском господстве. Еврейский квартал тянулся от подножья крепостных стен Алькасабы вплоть до городской площади, где теперь возвышается Однорукий собор, как бы "повернувшийся спиной" к месту, где когда-то жили евреи.

Сегодня может показаться, что эта часть Малаги абсолютно лишена памяти о своем еврейском прошлом. Но, в действительности, город не склонен ничего забывать.

В тенистом сквере на улице Алькасабейя, что петляет у подножья Горы маяка, установлен замечательный памятник работы скульптора Н. Армстронга. Можно запросто не заметить эту небольшую бронзовую фигуру: ее бурая, бугристая фактура почти неразличима среди охристо-коричневой листвы магнолий, словно охраняющих памятник от глаз туристов, спешащих в направлении Алькасабы. Надпись на пьедестале гласит: "Уроженцу Малаги, великому еврейскому философу и поэту Соломону ибн Габиролю от благодарных граждан Малаги".

Все, что я когда-то читал об Ибн Габироле больше напоминало нравоучительные еврейские маасийот, чем исторические исследования. Образ этого средневекового мыслителя обладает какой-то особой человеческой теплотой, в отличие от сухих, схематичных силуэтов других представителей "золотого века еврейской литературы Испании". Все слабости его характера неразрывно связаны с его талантами, а если к этому добавить мятежность его натуры, перед нами предстает человек из плоти и крови - одинокий, неуживчивый, честолюбивый, мечтательный, гордый, почти гениальный - убедительный в своей противоречивости.

Всю жизнь Ибн Габироль переживал внутреннюю драму, реализовавшуюся в его поэзии, философии, судьбе. Он всеми силами стремился преодолеть трагическую надломленность своей мятущейся души, устремленной к высшей гармонии, и открытую враждебность окружающего мира. Даже неизлечимый недуг - кожный туберкулез, обезобразивший его лицо, кажется "телесным отпечатком" этой тяжелой внутренней борьбы. Бесконечные скитания по стране в поисках покровителей и презрение к великим мира сего, короткие мгновенья прижизненной славы и постоянная ненависть собратьев по перу, отсутствие друзей и близких - так сложилась жизнь этого "одинокого искателя Истины".

Смерть Ибн Габироля окутана завесой тайны. Принято думать, что он не дожил до тридцати лет, хотя "есть свидетельства и о том, что он умер почти в пятидесятилетнем возрасте, успев описать в одном из стихотворений дворцовый комплекс Альгамбры" (Парижский). Легенда повествует, что поэт пал от руки завистника и был тайно похоронен под смоковницей во дворе дома убийцы, изобличить которого помогли появившиеся на дереве диковинные плоды.

Посмертная слава Ибн Габироля, также противоречива и драматична: как философ он оказался в тени великого Маймонида, а его поэтические достижения превзошел блистательный Иегуда Галеви. Однако Ибн Габироль выделяется среди фигур второго плана в истории еврейской литературы Испании: слишком динамична и неординарна личность этого человека.

Видимо похожее отношение к образу Ибн Габироля попытался воплотить в своей работе автор памятника. На простом бетонном пьедестале установлена невысокая, немного нелепая фигура человека без возраста, правая рука, прижатая к сердцу, сжимает свиток, левая - бессильно опущена, голова склонилась на грудь, узкие покатые плечи словно пребывают под тяжестью невидимой ноши. Однако в этой хрупкой фигуре чувствуется какая-то скрытая магическая энергия. Уже в Питере, я нашел строки Ибн Габироля, которые следовало бы вырезать на постаменте:

Да, я смело судьбу вызываю на бой,

Пусть неведомы сроки мои и кануны,

Пусть грохочет потоп над моей головой,

В моем сердце не дрогнут певучие струны.

(Пер. В. Лазариса)

Пока я фотографировал памятник, сквер заполнила многочисленная испанская семья, возможно привлеченная моей возней с фототехникой. Глава семейства прочитал вслух надпись на постаменте и начал назидательно объяснять что-то своему старшему сыну. Не требовалось знания испанского языка, чтобы понять, о чем он говорил: "Смотри, сынок! Это великий еврейский философ. Он хорошо учился и радовал своих родителей. Он достойно прожил жизнь. И ему поставили памятник. Очень важно получить хорошее образование..." и т.д. и т.п. Нечто подобное, может быть с разными интонациями, обычно говорят своим сыновьям отцы по всему миру. Затем семейство, оттеснив меня в сторону, долго и шумно фотографировалось на фоне Ибн-Габироля, и с сознанием выполненного долга направилось восвояси.

Почему мне так запомнился этот эпизод? Возможно, дело в том почтении (или почитании?) с каким эти испанцы отнеслись к еврейскому мыслителю. Именно тогда я впервые припомнил слово "политкорректность", которое сегодня, что называется, у всех на устах.

Если обойти памятник Ибн Габиролю, можно обнаружить за густыми зарослями магнолий узкую каменную лестницу, ведущую к невысоким воротам, прорубленным в кое-как оштукатуренной стене. Пройдя через них, я неожиданно оказался на средневековой улочке. Окружающие дома в один - два этажа настоятельно требовали если не реставрации, то хотя бы побелки: банальное пренебрежение нормами жилищной эксплуатации часто маскируется под патину времени. На одной из стен висела табличка: "Калье Зегри" - та самая улица Зегри, которая издавна являлась главной торговой артерией еврейского квартала. Этот заброшенный уголок старого города и был тем самым местом, хранившим память о прошлом, следы которого я пытался обнаружить. Ибн Габироль, случайно или намеренно превратившийся в Genius loci еврейской Малаги, чуть ли не за руку привел меня сюда.

Кордова: Испании торжественный цветок

Не известно, как еврейские поэты "золотого века" относились к Кордове, уже достигшей зенита славы и гордо именовавшейся "украшением мира". "Их взоры были обращены в сторону Иерусалима", а окружающая действительность, пусть даже вполне благополучная, была все-таки слишком ничтожна, чтоб допускать ее в свой духовный мир. "Ты счастлив, а Сион весь лисами разрыт..." - восклицал Дунаш бен Лабрат, "...сердце мое на Востоке" - провозглашал Иегуда Галеви.

Другое дело средневековые арабские лирики. В своих аль-андалусият - стихотворениях, оплакивающих падение андалусских городов под натиском Реконкисты, они обращались к Кордове как к возлюбленной, благосклонность которой трудно завоевать, но еще труднее сохранить: "милая" Кордова, что "блещет красою" (Ибн Зайдун), "прекрасная Кордова, чей нрав и горд и суров" (Аль-Мутамид). При этом ни обвинений в измене, ни угроз, ни проклятий. Похоже, ревнивые и мстительные мавры обитали только в Венеции, а на юге Испании - они были сдержаны в скорби и покорны судьбе. Кордова - прекрасная вестготская принцесса, несмотря на затяжной роман с сибаритствующими мусульманскими владыками и славу первой жемчужины их гарема, никогда не забывала о своем кровном родстве с христианским миром. Но, оказавшись под властью католических королей, она, возможно, с досадой наблюдала, как некогда могущественные мавры превращались в услужливых мудехаров, затем - в презренных морисков, а в итоге - в изгнанников. Ведь новые хозяева, эти суровые рыцари и грубые крестьяне, поначалу относившиеся к "мавританской столице Андалусии" со смешенным чувством восхищения и робости, все-таки предпочли ей "нежно-ласковую" Севилью.

Испанская поэзия не могла обойти молчаньем этот факт. Для Луиса де Гонгоры, "крупнейшего представителя эпохи барокко", его родная Кордова - "Испании торжественный цветок". Известно, что знаменитый сонет, из которого взята эта строчка, был написан в Гранаде. Несомненно, он от начала и до конца является признанием в любви. Но это уже любовь на расстоянии, так сказать, роман в письмах. В разлуке все мы склонны идеализировать тех, кого любим.

Примерно в это же время, другой поэт - Хуан де Тассис и Перальта лично посещает Кордову и в своей сатире, больше напоминающей опись недвижимости, с пренебрежением констатирует: "Скорей подворья, нежели дворцы; кривые улочки, бездомных рати... да провалившийся навеки мост - вот Кордова..."

Место любовника занимает счетовод, а это уже полный крах.

Кордова. Одна из улочек Худерии с характерными арочками, перекинутыми между домами.

Если вы пойдете по Авенида де Гранада в сторону Гвадалквивира, то панорама средневековой Кордовы развернется (распустится) перед вами медленно и торжественно, как бутон томной восточной розы. В центре - охристо-серый монолит Мескиты - бывшей мечети, превращенной безрассудными усилиями христианских зодчих в Кафедральный собор. Вокруг петляют белоснежные улочки огромного пуэбло бланко с колокольнями, парковой зеленью и вкраплениями коричневатой кровельной черепицы. (Браво, Гонгора!)

Однако поначалу как-то не верится, что "в период своего расцвета население Кордовы приблизилось к миллиону" (Азаль), превратив ее в самый большой город Европы, как трудно поверить, что Гвадалквивир, состоящий теперь из нескольких буро-зеленых ручейков, пригодных лишь для того, чтобы пускать бумажные кораблики, был когда-то могучей судоходной рекой. Но Кордова и сегодня сохраняет величественную осанку, свойственную пожилым монаршим особам, а та естественность, с какой она встречает разноязыкую туристскую братию, разрушает любые сомнения и помогает поверить даже глянцевым путеводителям.

У въезда на старый римский мост через Гвадалквивир высится массивная сторожевая башня с зубцами и машикулями, сложенная из серого известняка. Это башня Калаорра, сооруженная еще маврами, в которой сегодня организован Городской музей, называемый также Музеем трех культур. Его экспозиция, занимающая три этажа, призвана наглядно продемонстрировать "с какой терпимостью и взаимообогощающим влиянием сосуществовали мусульманская, иудейская и христианская культуры" (Азаль) в период расцвета Аль-Андалус.

Кордова. Памятник Маймониду на площади Тверии.

При входе вы получаете наушники, которые можно настроить на любой из европейских языков, и далее переходя из зала в зал, вы можете слушать подробные пояснения, сопровождаемые музыкальными отрывками и звуковыми эффектами. Первое, что нашептал мне мой незримый гид, было обещание "незабываемого интеллектуального приключения, настоящего медового месяца (буквально, "honeymoon") с испанской историей" в башне Калаорра.

Оставим на совести авторов экспозиции несколько неожиданную стилистику этого заявления и отправимся осматривать музейные залы. Наряду с выцветшими старинными картами, астролябиями, музыкальными инструментами и протертыми до дыр молитвенными ковриками, способными вызвать зевоту у современного туриста, вашему вниманию здесь представлены мастерски выполненные макеты кордовской Мескиты и гранадской Альгамбры, напичканные крохотными лампочками, позволяющими рассмотреть внутреннее убранство этих игрушечных построек. А чего стоит действующая диорама оросительной системы, построенной маврами недалеко от Кордовы, особенно когда настоящие потоки воды, журча и пенясь, устремляются по руслам рек и каналов, раскручивая деревянные колеса мельниц и шахтных подъемников!

Великолепная панорама в одном из залов третьего этаже башни демонстрирует распорядок самого обычного дня средневековой Кордовы. Перед вами - торговый караван у городских ворот Альмодовар, и шумный восточный базар, и волшебные сады Алькасара, и арабские бани. Вы видите - "иудеев в своей синагоге, христиан в своей церкви и мусульман в своей мечети, которые молятся одному Богу", в полном согласии с предписаниями своих религий.

В соседнем зале вы попадаете во дворец Медины аль-Сахры на прием, устроенный халифом Абд ар-Рахманом III в честь прибытия посольства от византийского императора Константина VII, в то самый момент, когда христианский монах Николай в качестве одного из подарков константинопольского базилевса передает кордовскому владыке греческую рукопись знаменитого фармакологического компендиума Диоскорида. Мой незримый рассказчик патетически окрестил этот известный эпизод "символической встречей между Восточным христианством и Западным исламом". Если бы он знал, что компендиум был вскоре переведен на арабский язык еврейским ученым Хасдаем ибн Шапрутом, ближайшим советником халифа, то рамки исторической встречи можно было бы расширить, присовокупив сюда иудаизм (западный или восточный?)

Кордова. Портал синагоги, выходящий на Еврейскую улицу.

Однако кульминацией этой экскурсии в прошлое является получасовое ток-шоу, которое проходит в Зале философов. Представьте себе, полутемное сводчатое помещение. На возвышении - четыре восковые фигуры в человеческий рост, в длинных восточных одеждах. Рядом с каждой из них установлена табличка с именем, как на пресс-конференции: перед вами философы Маймонид, Аверроэс и Ибн Аль-Араби, а также король Леона и Кастилии Альфонсо Х, Мудрый. Этот своеобразный президиум деятелей средневековой науки под председательством просвещенного монарха собрался здесь, чтоб поделиться своими взглядами на широкий круг проблем, многие из которых не потеряли свою актуальность и сегодня. Прожектор освещает первого оратора и в наушниках, словно из глубины веков, звучит его голос, проникнутый драматическими интонациями и многозначительными паузами.

Не рискуя исказить услышанное или что-либо напутать, приведу стенограмму выступлений, опубликованную в музейном каталоге:

"Маймонид: В своем "Путеводителе растерянных" я сформулировал правила аллегорического прочтения Писания, которые берут в расчет историю. Наши проблемы должны быть решены на основе вечных принципов, ибо нет противоречия между абсолютом, то есть духовным первоначалом всего сущего, и историей. Человеческий разум лишь частица божественного разума, который превосходит нас безгранично и обнаруживает себя посредством Библейского пророчества. Новый виток истории начнется только с приходом Пророка, подобного Моисею, который явится людям, чтоб предложить им новый Закон.

Аверроэс Наша философия была бы бесполезна, если бы она не смогла связать три предмета, которые я попытался соединить в своем трактате "Гармония науки и религии".

Наука - основанная на опыте и логике, обнаруживает первопричины явлений.

Мудрость - освещает цель каждого научного исследования, так что в конечном итоге оно служит тому, чтобы сделать нашу жизнь прекраснее.

Откровение - содержится в нашем Коране, и только через откровение мы способны постичь конечную цель нашей жизни, нашей истории.

Ибн Араби: Бог - это единение. Единение любви, любящего и любимого. Всякая любовь стремиться к единению. Всякая любовь, сознательно или нет, направлена к Богу. Неси свидетельство присутствия Бога в себе, присутствие Божественного творения, которое не прекращается никогда. Ислам считает всех Пророков посланцами одного Бога. Учись видеть в каждом человеке Божественное семя, даже если вера его слаба и порой он поклоняется идолам. Помоги ему найти путь к истинному Свету.

Альфонсо Х: Самым славным достижением правления моего полагаю открытие академии в Мурсии, что основал я совместно с мусульманским философом Мохамедом Аль Рикути, ибо это была единственная школа в мире, где христиане, иудеи и мусульмане могли вместе учиться мудрости.

О, мой Христос, благослови

Христианина, иудея и мусульманина,

Покуда вера их

Обращена к Богу.

Под властью моей, благодаря усилиям мудрецов трех вероисповеданий, Испания стала колыбелью истинного Возрождения, распространившегося впоследствии по всей Европе; того Возрождения, сущность которого не отрицала Господа, но прославляла Его".

После заключительного слова кастильского короля в зале гаснет свет, и взволнованные слушатели покидают музей, воодушевленные этим "посланием Андалусии мировому сообществу".

В высшей степени политкорректная концепция экспозиции, в духе "обнимитесь миллионы", на первый взгляд кажется вполне симпатичной. Однако те несколько примеров успешного культурного взаимодействия, выбранные наугад из драматической истории испано-мавританского противостояния на Иберийском полуострове (причем евреи при такой расстановке сил постоянно находились как "между молотом и наковальней") вкупе образуют лишь сомнительный рекламный дайджест. И как всякий дайджест, он скорее рассказывает об идеологических пристрастиях своих составителей, чем о представленной эпохе. Ведь дело не в том, что три великих мыслителя и "мудрейший из испанских королей" никогда не могли собраться в одном зале, - дайджест условен, как театральная пьеса. Гораздо важнее, что при Альфонсо Х "золотой век Андалусии" был уже на исходе, и если можно говорить о начале Возрождения, то никак не в XIII веке, а гораздо раньше, скорее, во времена кордовского эмирата. К тому же именно Реконкиста, активным участником которой был наш поборник религиозной терпимости, положила конец "сосуществованию и взаимообогащению" и, как следствие, процветанию края навечно превратив его пусть в прекрасную, но все-таки окраину Европы. После падения Гранады, несметные сокровища мавританской и сефардской культур как материальные, так и духовные, стали безраздельно принадлежать испанскому католическому королевству на правах военного трофея. Поэтому, изгнание евреев, а впоследствии и морисков, было предопределено. Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти.

Честно сказать, подобные размышления помешали мне с воодушевлением воспринять "послание Андалусии". Интеллектуального приключения не получилось, а что касается медового месяца, то, видимо, исторический музей, не то место, где его следует проводить. Для этого больше подходит диснейленд.

В пятнадцати минутах ходьбы от башни Калаорра, на противоположной стороне Гвадалквивира раскинулся еврейский квартал - одна из главных достопримечательностей Кордовы. Основное его отличие от подобных кварталов в Севилье или Гранаде, не в том, что он лучше других сохранил свой средневековый колорит, а в том, что он выделен в топографии города именно как Худерия - Еврейский квартал (от испанского слова Jude - еврей).

Прекрасно сохранившаяся городская стена с уже знакомыми нам Альмодоварскими воротами, которые также называют Еврейскими, ограничивает территорию Худерии с запада. Массивный комплекс построек дворца епископа и крепостные стены Алькасара Омейядов замыкают ее юго-восточную границу. Худерия расширялась на север, присоединяя к себе соседние кварталы.

Границы расселения евреев были определены в XIII веке, после завоевания города королем Фердинандом III, который предпринял попытку закрепить за евреями и маврами определенные части городской территории.

В облике Худерии сохранились черты средневекового испанского пуэбло, когда мавританские дома, замкнутые вокруг своих внутренних двориков - патио, только начинали "поворачиваться лицом" к улице. Некогда глухие фасады прорезают оконными проемами, украшают массивными каменными наличниками и строгими железными решетками. Вокруг дверей и ворот богатых домов возводят резные мраморные порталы, контрастно выделяющиеся на фоне оштукатуренных выбеленных стен.

И сегодня "внутренний дворик - душа дома" (Асорин). Можно часами гулять по узким извилистым улочкам Худерии и через решетчатые двери разглядывать эти столь разнообразные дворики, "укрытые белыми стенами", где зеленый кустарник, крошечный фонтанчик и несколько гераней в горшках создают атмосферу послеполуденной сиесты в прохладной тени и покое. Кажется, так бы и просидел здесь целую вечность, "отдыхая от превратностей жизни". Не в этих ли патио сформировалась та особая философия жизни, подчинившая себе национальный испанский характер, суть которой определяется словом маньяна. Известный знаток местных обычаев Дрю Лоней в своей книге "Эти странные испанцы" предлагает около дюжины его значений, например: "завтра, послезавтра, на следующей неделе, в следующем месяце, в следующем году, когда-нибудь, никогда, ни за что". В сущности, сиеста, когда весь город замирает в полуденной дремоте, является священным для каждого испанца, точно так же слово маньяна оказывается главным в его лексиконе.

Кстати, об отдыхе. Примечательно обилие изящных арок, перекинутых на уровне второго этажа через узкие улочки и переулки Худерии. Поскольку в других кварталах Кордовы такие "архитектурные излишества" не встречаются, то невольно хочется думать, что в далеком прошлом эти арки требовались для оформления входа в переулок, чтобы он, в соответствии с талмудическими предписаниями, мог считаться "частным владением". Появление такой "символической двери" позволяло обитателям выходящих в переулок домов переносить по нему разные предметы даже в Субботу. Например, можно было зайти к соседу с кувшинчиком вина, что значительно облегчало "субботний отдых". Абсолютно бесполезные с любой другой точки зрения, подобные архитектурные затеи придают пространству улицы особый интерьерный характер. Возможно, именно так талмудические представления об организации городского пространства оказывались запечатленными в камне.

Помимо таких неочевидных примет еврейской жизни, обращают на себя внимание названия улиц и площадей на керамических табличках, вмурованных в стены домов: Калье де лос Худиас (Еврейская улица), Калье Худерия, Пьяца де Маймонидес (площадь Маймонида), Пьяца де Иуда Леви (площадь Иегуды Галеви). К тому же, Худерия нарочито выставляет напоказ крошечные сувенирные лавочки, торгующие бронзовыми менорами, керамическими тарелками с голубыми магендовидами и переведенными на испанский трудами еврейских мыслителей вперемежку с путеводителями; якобы кошерные ресторанчики, с обычной испанской кухней; а настоящие евреи, в лице шумных гостей из солнечного Израиля, кажется, специально приглашены для участия в этом туристском аттракционе.

Ансамбль небольшой площади Иегуды Галеви, к сожалению, испорчен модернистским фасадом Совета по туризму Андалусии, зато весь первый этаж противоположного дома занимает бар, названный в честь этого великого поэта и замечательного философа. Здесь подают местное вино и восточные сладости из миндаля и меда. Сидя за бутылкой отменной монтильи, было бы грех не вспомнить пару строк из Гимнов вину, написанных Галеви в молодые годы:

Тобой всю жизнь я вдохновляться буду

И влагу воспевать твою как чудо

Давно с кувшином побратался я

Сосу нектар из милых уст сосуда...

(Пер. Л. Пеньковской и А. Гинзаи)

В сущности то, что именно эта сторона личности великого поэта показалась современным испанцам достойной быть увековеченной, не вызывает никакого удивления. Особенно после третьего бокала.

Тем ни менее, наиболее почитаемой фигурой "золотого века испанского еврейства", в Кордове несомненно является Моисей бен Маймон, в чем я уже имел возможность убедиться в башне Калаорра.

У входа в Худерию расположен трехзвездочный отель Маймонид, сочетающий в себе стилизованную мавританскую роскошь интерьеров с современными достижениями гостиничного бизнеса. Видимо, он назван так в память о скитальческой жизни мыслителя: Кордова - Фес - Акко - Александрия - Фостат.

Рядом, в сердце еврейского квартала есть небольшая четырехугольная площадь, которая также носит имя Маймонида. Одну из ее сторон занимает фасад дворца Таурино - значительного, по масштабам окружающей застройки, двухэтажного здания с поздним ренессансным порталом (сегодня это муниципальный музей народных ремесел). Ряд исследователей полагают, что в нем когда-то располагалась Большая синагога Кордовы, другие утверждают, что это здание принадлежало отцу Маймонида - Маймону бен Иосифу, и именно здесь родился великий философ. Многие путеводители запросто называют этот дворец - Каса де Маймонидес (Дом Маймонида). К сожалению, обе версии не имеют серьезного документального подтверждения.

Однако памятник великому мыслителю работы скульптора П. Юсти был установлен в 1964 г. неподалеку, на маленькой тихой площади Тверии. Почему выбрали именно это место? Может быть потому, что в Тверии находится могила философа.

Бронзовая фигура на каменной скамье выглядит значительно и достойно. Глаза полузакрыты, лицо сосредоточено, но не напряжено, в левой руке - словно на миг прикрытая книга, длинные одежды спокойными складка ниспадают долу. Все острые углы сглажены, все противоречия устранены. Возникает мысль о полуденном отдыхе в тихом дворике, о неторопливых размышлениях над строками Писания, может быть о беседе с другом, другим великим философом этого времени - Аверроэсом, бронзовая статуя которого установлена по соседству за городской стеной.

Действительно, памятник Маймониду удивительно гармонично вписался в пространство площади. Статуя философа не контрастирует с белизной стен и беспорядочной зеленью крошечного переулка позади нее, а скорее растворяется в своем окружении. Здесь хочется разговаривать в полголоса, ступать неслышно, чтобы не нарушать покой этой маленькой площади, больше похожей на патио в каком-нибудь из соседних домов.

Что еще могла предложить Кордова великому философу, как не вечную сиесту в одном из милых его сердцу уголков Худерии. Ведь известно, что Маймонид до последних дней тосковал о юности, совпавшей с закатом "золотого века Аль Андалус, и подписывался под своими трактатами и респонсами - Моисей бен Маймон, испанец".

Покинув площадь Тверии, вы попадаете на Еврейскую улицу, которая тянется через весь еврейский квартал вдоль городской стены к Альмодоварским воротам. Здесь находится та самая кордовская синагога, которую так настойчиво рекламируют все путеводители, - одна из трех средневековых синагог, сохранившихся в Испании (две другие, Санта Мария ла Бланка и Транзито находятся в Толедо).

Если бы не надпись "La Sinagoga", я бы запросто прошел мимо этого непримечательного кирпичного портала, втиснутого между глухими выбеленными стенами соседних домов. На массивных воротах скотчем была прилеплена записка: "Закрыто на реставрацию". Я даже не успел хорошенько выругаться, как ворота приоткрылась, и оттуда вышел рабочий в синем комбинезоне. Слегка потеснив его, я протиснулся в образовавшийся проем и оказался в маленьком патио с традиционными цветами в горшках. Справа, - настежь распахнутая дверь вела в полутемный вестибюль синагоги, а далее - там, в глубине, словно в конце анфилады, сквозь проем, соединяющий вестибюль с молельным залом, был виден лишь небольшой фрагмент тончайшего мавританского орнамента на противоположной стене, освещенный лучами полуденного солнца. Рабочий вежливо, но настойчиво выпроводил меня на улицу и закрыл ворота на ключ.

Не допуская мысли, что на этом закончится осмотр самого значительного еврейского памятника Андалусии, я решил действовать стремительно, и буквально через час уже сидел в солидном кабинете одной дамы, заведовавшей местной культурой. Признаться, я надеялся, что испанские коллеги-реставраторы не откажут мне в посещении синагоги, пусть даже временно закрытой для туристов. К сожалению, "моя собеседница" почти не понимала по-английски, и моя долгая проникновенная речь не произвели на нее никакого впечатления. Дама вежливо лепетала что-то по-испански, подозрительно часто повторяя пресловутое словечко маньяна, которое, помните, означает: "завтра - послезавтра - на следующей неделе... - никогда". К тому же, по ее глазам, лишенным всякого выражения, было видно, что в синагогу меня не пустят. Во время этого бесполезного визита я постоянно ловил себя на мысли, что происходящее мне хорошо знакомо: в данном случае маньяна, представляло собой вежливый испанский вариант международно-бюрократического "низя", против которого, как против лома...

Таким образом, Кордова, приняв облик этой "хозяйки медной горы" из управления культуры, продемонстрировала свой "гордый нрав", что, каким-то мистическим образом определило дальнейшую судьбу путешествия. И в других городах Андалусии многие приметы страны Сефарад, которые я жаждал лицезреть, были либо безвозвратно утрачены, либо хранились за семью печатями.

Стремясь хоть как-то компенсировать отсутствие личных впечатлений, я купил в одной из еврейских лавочек основательный труд Хесуса Пелаес дель Росаля, посвященный истории кордовской синагоги. Книга оказалась замечательной: суховатое описание архитектурных достоинств здания неожиданно нарушалось множеством эпитетов в превосходной степени, особенно когда речь заходила об убранстве интерьера.

И неудивительно, все эти тончайшие гипсовые узоры с "фантастическим многообразием мотивов" в стиле "мудехар", выбранные для украшения молельного зала, вряд ли могут оставить кого-нибудь равнодушным. Разглядывая цветные иллюстрации в книге, я вспоминал декор михраба в Меските, где подобные сплетения арабесок создавали особое возвышенное чувство, которое почему-то хотелось назвать "нирваной", хотя этот термин относится к совершенно другому культурному ряду.

Однако все по порядку.

Синагога - "самый значительный памятник еврейской истории Кордовы, а возможно и всей Андалусии". Известно, что построил ее Ицхак Могеб бен Эфраим в 1315 г., о чем свидетельствует надпись на восточной стене молельного зала. После изгнания евреев из Испании в 1492 г. здание использовалось как часовня Санта-Куатериа, затем как госпиталь и даже в качестве зала собраний гильдии сапожников. В 1885 синагога была официально объявлена национальным памятником и тщательно отреставрирована в течение 1928 -30 гг.

Синагогальный комплекс состоит из нескольких зданий: синагоги и дома сторожа, расположенных по разные стороны от небольшого патио, а также здания общинных институтов, которое примыкало к синагоге с северной стороны (теперь на этом месте стоит жилой дом). Все эти постройки занимают участок, вытянутый между городской стеной и Еврейской улицей. Синагога представляет собой квадратный в плане молельный зал, к которому с южной стороны примыкают вестибюль и размещенная над ним женская галерея.

Деревянная двустворчатая дверь, украшенная резьбой, ведет из патио в вестибюль синагоги. Прямо напротив двери находится высокий проем - вход в молельный зал. По узкой деревянной лестнице, расположенной в правой части вестибюля, можно подняться на женскую галерею, откуда жены и дочери кордовских евреев наблюдали за ходом литургии через три сквозные арки, выходящие в молельный зал.

Двенадцать полуциркульных окон, размещенных под самым потолком синагоги, обеспечивают освещение зала. По мнению Росаля они символизируют двенадцать колен Израилевых, именно потому лишние окна были заделаны наглухо. Известно, что осмысление количества окон - излюбленный прием многих исследователей синагогального зодчества.

Сохранившийся тончайший гипсовый орнамент панелей в верхней части стен зала может дать некоторое представление о том, как нарядно выглядел его интерьер, особенно если представить что по низу они, возможно, были отделаны голубоватыми глазурованными изразцами - ахулесос (декор нижней части стен утрачен). Все четыре стены также украшены рельефными надписями на иврите, представляющими собой строфы из Книги Псалмов.

В центре восточной стены расположен украшенный порталом вход в небольшое помещение, где когда-то находился арон-кодеш. По обе стороны от портала, укреплены две резные панели с надписями на иврите, одна из которых посвящена Ицхаку Могебу. На западной стене сохранилась дольчатая арка, над которой находится панель с особенно изысканными арабесками. Возможно, в этой нише располагалась бима.

Так выглядит кордовская синагога сквозь призму текста испанского историка. Из всего этого великолепия мне удалось увидеть лишь небольшой фрагмент гипсовой панели с арабской узорной вязью, мелькнувший на мгновенье в глубине молельного зала. Как археолог восстанавливает целиком какую-нибудь древнюю вазу по единственному черепку, так и я, используя этот фрагмент, мысленно наделяю росальевское описание синагоги розоватым цветом гипса, особым запахом старой штукатурки, освещаю солнечными лучами. И, кажется, я уже в состоянии зримо представить весь интерьер молельного зала, словно я часами стоял у этих стен и разглядывал чудесную работу средневековых мастеров.

Вечером на вокзале ожидая автобус, отправлявшийся в Севилью, я записал на случайном клочке бумаги: - Утратив блеск столицы мира, Кордова сумела сохранить память о своем славном прошлом. И только памяти оказалось под силу примирить врагов, вернуть изгнанников, возвысить униженных. Мысли, поступки, пристрастия, даже слабости самых лучших из них и сегодня служат Кордове, способствуют ее процветанию.

Не в этом ли секрет великого города?

Севилья: красавица с седыми волосами

Наверное, в любой стране найдутся два города из века в век пребывающих в состоянии отчаянного и безнадежного соперничества из-за титула государственной столицы: Москва - Петербург, Варшава - Краков, Токио - Киото, список можно продолжить. В силу кардинального различия своих характеров, эти города не могут существовать друг без друга, - похоже, соперничество только добавляет им жизненных сил.

Севилья. Бывшая синагога, а ныне церковь Санта Мария ла Бланка. Вид с главного фасада.

Противостояние между Севильей и Кордовой имеет ту же природу, но оно необычайно обострено, потому, что оба города слишком схожи характерами, слишком самодостаточны. В сущности, речь идет о соперничестве между двумя женщинами (Кто на свете всех милее?), усугубленном их испанским темпераментом. Весь арсенал женских ухищрений от демонстрации показной неприступности и равнодушия до кокетства, переходящего в откровенный флирт, был использован этими андалусскими красавицами, чтобы склонить старых и новых хозяев страны, мавров и испанцев на свою сторону. Победительницей из этой борьбы вышла Севилья - уже не "нежно ласковая" дева, а настоящая "sophisticated lady" (искушенная дама). Сегодня столица Андалусии искусно пытается затмить соперниц если не историческими достопримечательностями - в Севилье нет ни одного великого архитектурного памятника, подобного кордовской Меските или гранадской Альгамбре - то, хотя бы хайтековскими павильонами всемирной выставки Экспо-92 на острове Картуха.

Гвадалквивир здесь величественный, полноводный, чтоб не сказать, "державный". Он словно демонстрирует свои заслуги в том, что в XVI столетии Севилья превратилась в "главный порт Испании" (Гевара), в "счастливую царицу Океана" (Эррера). В это время, когда городу было предоставлено право монопольной торговли с американскими колониями, начался необычайный взлет Севильи, наложивший неизгладимый отпечаток на архитектурный облик ее исторического центра. "Тут растрачивались и переходили из рук в руки огромнейшие богатства, и никого, казалось, не удивляли размеры этих сумм. Денег севильянцы не жалели и разбрасывали их с невообразимой щедростью" (Алеман). Именно эпоха маньеризма (или раннего барокко?), c ее устремленностью ко всему прихотливому, причудливому, показному, оказалась запечатлена в живописном облике улиц и площадей старинных кварталов Макарена, Аренал, Сан Бернандо. Нарочитая театральность фасадов зданий, создаваемая преобладанием резных мраморных порталов и цветной штукатурки стен, охристых и розоватых оттенков, невольно заставляет вспомнить, Дон Жуана, Фигаро, Кармен, и прочих "севильских озорников" и озорниц, что давно разбрелись по просторам мировой литературы, приумножив шумную, но несколько двусмысленную славу родного города.

Особого упоминания заслуживают железные решетки на окнах "похожие на птичьи клетки, развешанные по стенам" (Чапек). Искусство ковки в Севилье достигло небывалых высот, в этом она явно превосходит другие города Андалусии. Всевозможные спирали, пальметты, настоящие кружева из железа, под сенью которых, как под мантильей, вдруг промелькнет профиль прекрасной махи, - словно специально созданы, чтобы интриговать заблудившегося (в пространстве или времени?) туриста и заставлять его мечтать о романтическом приключении.

Все в этом городе, как в женском характере, - сумбурно, обманчиво, неоднозначно. Шестидесятиметровый минарет Хиральды из золотисто-розового кирпича, властно возвышающийся над Севильей, вырастает из слоноподобного Кафедрального собора, построенного на месте мечети. Королевский Алькасар, перестроенный в XIV столетии по приказу испанского короля Педро I Жестокого, представляет собой лишь удачную вариацию на тему гранадской Альгамбры, выполненную искусными мудехарами. Капитальный мавро-ремонт превратил обветшавшую цитадель Альмохадов X века в роскошный дворец из "Тысячи и одной ночи", архитектурный стиль которого балансирует на грани традиции и кича. Бывшая табачная фабрика (та самая, где трудилась Кармен), своими размерами и обилием витиеватого барочного декора напоминающая дворец, на поверку оказывается местным университетом. Как заметил один пожилой американский джентльмен, занимавший соседний номер в отеле: - В Севилье чувствуешь себя, словно в этом чертовом китайском ресторане, где по внешнему виду стряпни никогда не определишь какова она на вкус.

Бывший еврейский квартал (теперь квартал Санта Крус) не является исключением из этого правила. Он тянется с запада на восток от кафедрала до площади Сан Бартоломео, упираясь в сады Алькасара на северо-востоке, а ориентиром его юго-западной окраины служит церковь Сан Николас. Примерно такие границы еврейского квартала в Севилье были установлены все тем же неутомимым Альфонсо Мудрым. В то время эта обширная территория была отделена от остального города высокими каменными стенами. По разным сведениям процветающая еврейская община Севильи к концу XII века насчитывала более пяти тысяч человек, также известно, что в здешнем еврейском квартале было пять синагог и нескольких молитвенных домов. Согласно путеводителям, до сегодняшнего дня сохранились только три из них, все превращенные в католические храмы и перестроенные до неузнаваемости.

Программу осмотра памятников сефардского синагогального зодчества в Севилье можно было сформулировать так: "Иди туда, не знаю куда; найди то, не знаю что". Впрочем, в бюро туристической информации мне дали адрес одной из трех бывших синагог - ныне церкви Санта Мария ла Бланка (не путать с той, что в Толедо). Вторую постройку из этого ряда - церковь Сан Бартоломео мне удалось обнаружить самостоятельно, причем совершенно случайно. Но третью - церковь Мадре де Диос Конвент я так и не нашел.

Оставалось разобраться с заключительной частью программы - с этим самым "не знаю что". Иными словами, что собственно я собирался обнаружить в облике севильских церквей, заподозренных в синагогальном прошлом? Да и вообще, о чем хранят память эти архитектурные гибриды? Уж никак не о "сосуществовании и взаимообогащении".

Сопоставляя известные мне сведения о средневековых сефардских синагогах, я безуспешно пытался выделить знаковые черты их архитектуры: какие-либо характерные особенности плана или фасада, оригинальные элементы конструкции или декора. Но из этой затеи ничего не вышло - слишком мало сохранилось таких построек, слишком сильно отличаются они друг от друга, только надписи на иврите, часто включенные в орнаментальные композиции, позволяют однозначно идентифицировать здание как синагогу. Поэтому в архитектуре христианских храмов Севильи, бывших когда-то синагогами, мне захотелось найти хоть какие-нибудь "странные" черты, которые бы указывали на пережитую реконструкцию: например, несуразности в построении объема здания или в расположении дверных и оконных проемов - чтобы мысленно восстановить первоначальный облик этих построек.

Такое архитектурное фантазирование превратило обычный осмотр достопримечательностей в увлекательное расследование.

Самая широкая улица в квартале Санта Крус, пересекающая его с севера на юг, называется Калье Санта Мария ла Бланка (улица Белокурой Девы Марии). Здесь, в самом сердце еврейского квартала предположительно в первой половине XII столетия была построена синагога в форме трехнефной базилики. Некоторые исследователи считают, что это здание и было главной синагогой. Его превратили в церковь Санта Мария ла Бланка после резни 1391 г., спровоцированной католическим священником Фернандо Мартинесом, когда еврейская община Севильи была полностью разгромлена.

В XVI веке здание было основательно реконструировано: к главному средневековому фасаду пристроили массивную четырехъярусную колокольню так, что она заслонила большую его часть. Парадный вход, который должен был бы располагаться по центру фасада, пришлось сдвинуть влево, его псевдоготический портал украсил собой нижний ярус колокольни. Таким образом, синагога была "замаскирована" под католическую церковь. Только на тыльном фасаде знания, выходящем на крошечную площадь, куда можно пройти по узкому переулку, уцелел лапидарный портал с колоннами, увенчанными вестготскими капителями. Возможно, именно здесь был расположен главный вход в синагогу.

Во время осмотра интерьера мое внимание привлекла деревянная статуя Девы Марии, облаченная в льняное белое платье. Парик пепельного цвета обрамлял ее кукольное личико, на щеке застыла жемчужная слезинка. Эта статуя выглядела иначе, чем одетые в парчу и бархат черноволосые Мадонны с длинными наклеенными ресницами из соборов Малаги и Кордовы. Своим подиумно-вызывающим видом они напоминали пластиковых кукол Барби. В хрупкой фигурке Марии ла Бланки чувствовалось что-то трагическое: не седина ли ее волос была тому причиной? Невольно вспомнилась строчка из "Фуги смерти" Пауля Целана: "Волос твоих пепел Рахиль" (Пер. А. Парина).

Церковь Сан Барталомео, еще одна бывшая синагога, оказалась в десяти минутах ходьбы от Санта Мария ла Бланки. Сложенное из кирпича массивное неприветливое здание с колокольней, окруженное высокими стенами, занимало почти все пространство небольшой площади. Это сооружение имело довольно заброшенный вид: облупившаяся штукатурка на стенах, разрушенная по углам кирпичная кладка, потрескавшиеся лепные карнизы. Впрочем, на главном фасаде здания уже красовалась эмблема строительной фирмы, которая взялась провести реставрационные работы. По этой причине церковь была закрыта. Никаких странностей в ее архитектурном решении обнаружить не удалось: высокая колокольня, строгие порталы ворот сквозного внутреннего двора - все это, несомненно, было возведено в XVI веке, причем, на вкус ценителя ренессансных церквей, достаточно гармонично, так что взгляду искателя средневековых синагог зацепиться было не за что.

Во время дальнейших прогулок по узким извилистым улочкам квартала Санта Крус, я не нашел больше ничего, связанного с его средневековыми обитателями, - голубоватые изразцовые плитки с магендовидами в сувенирных лавках относились лишь к туристической современности квартала. В Севилье нет ни одной улицы, сохранившей старое еврейское название, ни одного памятника выдающимся представителям местного еврейства. А ведь с этим городом связаны имена многих замечательных ученых и поэтов: все тот же Иегуда Галеви (правда, он не слишком жаловал Севилью), или еврейский историк и астроном Арахам Закут, чей знаменитый трактат "Перпетуал альманах", посвященный искусству морской навигации, и по сей день хранится в Главном архиве Индий, размещенном в здании Торговой биржи на площади Триумфо. Историки утверждают, что этой работой пользовался Колумб во время своих экспедиций к берегам Америки.

Севилья. Дом памяти Аль Андалус. Внутренний дворик.

Те немногочисленные еврейские реликвии, которые мне удалось впоследствии найти в других районах Севильи, демонстрировали исключительную покорность иудейской общины христианским хозяевам города. Например, в сокровищнице Кафедрального собора выставлена пара серебряных ключей от ворот еврейского квартала, преподнесенных старейшинами кастильскому королю Фернандо III, который установил в городе власть испанской короны. На одном из них еврейскими буквами выгравирована следующая надпись: "Пусть Царь царей откроет наши ворота, пусть Властелин всей земли войдет в них". В этих словах, несмотря на библейские аллюзии, чувствуется какая-то обреченность, словно евреи уже заранее примирились с будущей судьбой маранов.

История еврейского квартала Севильи - это в большей степени история изгнания и насильственного крещения его обитателей, пронизанная страхом перед инквизицией, ощущением бессилия, предчувствием близкой катастрофы всего испанского еврейства. Печальный мартиролог открывает уже упомянутая Севильская резня 15 марта 1391 г., в результате которой "одни погибли, другие бежали, третьи приняли крещение и превратились в маранов" (Дубнов). Именно в этот год началось бегство евреев из страны, а тех, кто остался, также ожидала незавидная судьба: 6-го января 1481 г. здесь, в Севилье, состоялось первое в истории аутодафе, когда при "при торжественных церковных церемониях" были сожжены шесть маранов. До ноября того же года инквизиция сожгла 300 маранов только в одном этом городе. Похоже, макабр в то время проник в самую душу Севильи и образ "нежно розовой" девы уступил место седоволосой даме в черном.

Сегодня Севилья не хочет вспоминать об этом мрачном периоде своей истории. Кажется, что на протяжении нескольких веков она упорно пыталась стереть все приметы еврейской жизни: перестраивала синагоги, переименовывала улицы, да и вообще кардинальным образом изменила весь облик еврейского квартала, превратив его из гетто, в свой самый фешенебельный район.

На этом можно было бы закончить этот очерк, если бы не "Каса де ла Мемориа де Аль Андалус" (Дом памяти Аль Андалус) - название, прямо на злобу дня! - куда я зашел совершенно случайно, увидев у входа афишу концерта фламенко. В вестибюле стояли шкафы с книгами, в том числе о культуре евреев Испании, а главное один из них венчала серебряная ханукальная лампа, напоминающая польские работы прошлого века. Из разговора с сотрудниками Дома памяти, выяснилось, что их культурный центр, состоящий из библиотеки, отдела документирования исторических памятников и выставочных залов, был создан в этом году при поддержке Совета по культуре Андалусии. Программа работы Дома памяти включает, помимо научных исследований, проведение выставок и концертов, чтение лекций, организацию экскурсий.

Но самым большим сюрпризом оказалось само здание центра. По рассказам сотрудников этот дом был построен богатым еврейским торговцем в XIII веке. Через двести лет здание было основательно перестроено новыми хозяевами, однако некоторые его части практически остались без изменений.

Прежде всего, это недавно отреставрированный внутренний двор, которым сотрудники центра были очень горды. По первому этажу обширного патио протянулась галерея, которую образуют широкие арки и поддерживающие их изящные колонны. Стены первого этажа украшены голубоватыми глазурованными изразцами. Пол выложен красной плиткой. В середине патио находится круглый колодец, закрытый узорной кованой решеткой. Вокруг колодца выложены замысловатые мозаичные арабески, образующие полихромный квадрат, который акцентирует центр двора. Окна второго этажа, выходящие в патио, забраны изящными решетками, выбеленные стены увиты гирляндами зеленеющего плюща. Этот внутренний двор, удивительно красивый и гармоничный, несомненно, является душой Каса де ла Мемориа, которая хранит память о тех, кто жил здесь в далеком прошлом.

В одном из помещений первого этажа мне удалось осмотреть часть еще не разобранной экспозиции, рассказывающей о средневековой музыке испанцев, мавров и евреев. Эта первая организованная центром выставка называлась: "Аль Андалус в музыке трех культур" в соответствии с современными веяниями местной музейной политики. Она была открыта с июня по октябрь, и теперь экспонаты возвращали в различные музеи Испании, которые любезно предоставили их для показа. То, что первая выставка подобного рода была посвящена именно музыке, мне показалось весьма символичным, ведь как говорил Аверроэс: "Когда в Севилье умирает ученый, и хотят продать его книги, их везут в Кордову; когда же умирает музыкант в Кордове, и хотят продать его инструменты, их везут в Севилью". Именно музыкальные инструменты и собрания компакт-дисков с записями сефардских песен на ладино, арабских инструментальных пьес и средневековых испанских кантарес составляли большую часть экспозиции. Пока я с удовольствием рассматривал инкрустированные перламутром арабские лютни, зурны, латинские блок-флейты и трубы, всевозможные барабанчики, бубны, трещотки, похожие на те, которыми дети забавляются в Пурим, патио начали готовить к вечернему концерту фламенко.

Вокруг небольшой сцены расставили стулья, зажгли газовые горелки, укрепленные на высоких - в рост человека - столбах, чтоб согреть прохладный вечерний воздух, все же ноябрь на дворе. Патио постепенно заполнили зрители. На сцену поднялись знаменитые исполнительницы канте фламенко Мариола и Авгусанта Хименес, в сопровождении гитариста Педро Бернала, концерт начался.

Наверное, невозможно передать словами эту с трудом сдерживаемую страсть, порой вырывавшуюся наружу, которой были пронизаны эти цыганские сореалес и сегирияс. Голоса исполнительниц обладали особым грубоватым тембром, той самой структурой "мелкой гальки", что предавала этим мелодиям подлинность почти мистического откровения. Выше всяких похвал была вдохновенная игра гитариста, демонстрировавшего все возможности своего инструмента от меланхолических переборов до яростных ритмических взрывов, сопровождаемых ударами костяшек пальцев по деке. Иными словами, в тот вечер в патио Дома памяти царствовал дуэрде - неукротимый демон фламенко, первобытной дух музыки, чье присутствие ощущалось мурашками на спине, той особой взволнованностью, которая легко передавалась от исполнителей к слушателям.

История фламенко уходит корнями в далекое прошлое. Эта оригинальная форма народного музыкального искусства, название которой возможно происходит от арабского выражения "фелаг менгу" (беглый крестьянин), представляет собой сплав культурных традиций различных народов, проживавших на Иберийском полуострове. Помимо арабского влияния, в этой музыке чувствуется присутствие византийской духовных песнопений и сефардских мелодий. Несмотря на то, что фламенко исполняли главным образом в Андалусии, оно вобрало в себя и суровые крестьянские напевы северных областей Испании. В конечном счете, эта музыкальная форма выкристаллизовалась в среде отверженных цыганских контрабандистов, которые превратились в хранителей и главных исполнителей фламенко вплоть до 20-х годов прошлого века. Этот своеобразный музыкальный андерграунд, в то время играли только в дешевых кабаках и кафе-шантанах, например, в цыганском квартале Севильи - Триане, а в "хорошем обществе" его по-прежнему считали грубой и безвкусной музыкальной поделкой. Видимо воспитанного слушателя смущало содержание песенных текстов, рассказывающих, о несчастной любви, тюрьме и смерти. Кстати, определенное сходство с нашим городским фольклором, также испытавшим влияние еврейской клезмерской музыки, - налицо. В середине 30-х годов, благодаря усилиям Мануэля де Фальи и Фередерико Гарсиа Лорки, музыка фламенко пережила настоящее возрождение и впоследствии была признана подлинным художественным достоянием Испании.

Мне особенно было интересно услышать саэтос - особую группу канте фламенко, не связанную с цыганами. Специалисты находят в них "следы литургических песнопений испанских евреев-сефардов" (Грей). Сестры Хименес исполнили одну из таких саэтос, похожую на сдержанный плачь. Свободный ритм и голосовые вариации вокруг простой темы действительно смутно напоминали некоторые приемы канторского пения. Похоже, что севильские евреи все-таки смогли "едва оставить память о себе" в этих меланхолических и печальных песнях.

Обычно саэтос исполняют во время Святой недели, начало которой совпадает с окончанием Песаха. По всей Севилье "змеятся торжественные процессии от местных приходов к Кафедральному собору и обратно", пронося по городу своих Мадонн, наряженных как кинозвезды. Жители бывшего еврейского квартала также открывают двери бывшей синагоги, выносят на улицу свою пепельноволосую Деву Марию и торжественно шествуют вслед за ней, распевая старинные еврейские песнопения. Как сказал бы Лорка: "В андалусском сердце снова бродит боль воспоминаний".

Гранада: город на ладони

В отличие от достаточно спокойных - в смысле ландшафта - Кордовы и Севильи, в Гранаде безраздельно господствует энергичная вертикаль, громоздящая местные красоты в строгом иерархическом порядке. Внизу - беспорядочная застройка бывшего мавританского торгового квартала Альбайсин, чуть разбавленная ренессансными палаццо по берегам ручейка Дарро. Выше - красно-желтые стены знаменитой Альгамбры, резиденции мусульманских, а впоследствии и христианских правителей, которая торжественно возвышается над городом зримым символом светской власти. Еще выше - снежные пики Сьерры-Невады, где обитают только всякие дивы и мелкие бесы мавританского фольклора. А еще выше - небеса да Аллах или Господь Бог - в зависимости от эпохи.

Свое название город, расположенный на трех холмах, получил из-за сходства с раскрывшимся плодом граната. Известно, что гранат был для евреев важным эсхатологическим образом еще с библейских времен. Иными словами, он претендовал на роль того самого плода, который произрастал на ветвях древа жизни в Эдене. Поэтому само название города, вероятно, воспринималось евреями как добрый знак, обещавший благополучную жизнь. Если использовать подобные растительные образы, я бы скорее сравнил Гранаду с плодами зрелой хурмы, сложенными горкой на лотке зеленщика: уж слишком оранжева черепица крыш, слишком плавны очертания холмов, слишком сочны краски городского пейзажа, открывающегося с вершины башни Камарес, доминирующей над Альгамброй.

Отсюда город как на ладони. С высоты птичьего полета, Гранада предстает во всеоружье своей восточной красоты. Общий план куда больше ей к лицу, чем крупный: современные здания, разрушающие средневековое очарованье ее улочек и площадей, превращаются в незначительные штрихи, на которые можно просто не обращать внимание. Так легче уловить "портретное сходство" сегодняшней Гранады с раскрашенными гравюрами XVI столетия, запечатлевшими ее, еще согретую лучами славы минувшего "золотого века".

Даже в период своего наивысшего рассвета в XI - XIII веках Гранада так и не смогла составить серьезной конкуренции ни Кордове, ни Севилье в геополитическом смысле, хотя попытки имели место. Только благодаря активной строительной деятельности мавританских владык, создавших одно из чудес света - Альгамбру, город со временем заслужил титул культурной столицы Андалусии. Похоже, здешние эмиры знали, как обеспечить себе и своему городу достойное место в истории. Однако нельзя забывать и об оборотной стороне столь успешного мавританского правления. В Гранаде я постоянно твердил про себя строки Арсения Тарковского:

Шах с бараньей мордой на троне.

Самарканд на шахской ладони.

У подножья - лиса в чалме,

С тысячью двустиший в уме.

Похоже, такова была анатомия власти в средневековом мусульманском государстве, подданные которого всегда помнили, что владыка в любой момент может сжать ладонь в кулак.

Следует признать, что гранадские эмиры почти всегда терпимо относились к евреям, используя их знания и таланты для укрепления своего политического и экономического могущества. Спасаясь от преследований Альмохадов, а позже от гнета католических королей, евреи всегда находили радушный прием в местной иудейской общине, которая была столь многочисленна, что Гранаду даже называли "еврейским городом".

Здесь, впрочем, как и повсюду в мавританской Испании, евреи были врачами, учеными, дипломатами и даже военоначальниками. Например, Шмуэль Га-Нагид, главный визирь гранадских эмиров, "властитель" всех иудеев Андалусии, поэт-воин, которого арабы называли "одним из самых совершенных людей" эпохи, а евреи считали новым царем Давидом. Кажется, если б не еврейское происхождение, многочисленные подвиги этого "разумного и сведущего в мудрости книжной, / отважного и в пешей, и в конной стычке" (Песнь о Сиде) героя вполне могли бы быть увековечены в каком-нибудь испанском романсьеро, дав сто очков вперед и коварному сарацинскому королю Абдалле да и самому Сиду Руй Диасу, знаменитому кастильскому ратоборцу.

Гранада. Вид на Альгамбру из квартала Альбайсин.

До настоящего времени в Гранаде сохранился бывший еврейский квартал, который занимает весь южный склон Альгамбрского холма. Эта часть города после завершения Реконкисты была переименована в Реалехо (Королевскую), тем самым ее обитателям как бы гарантировались "милостивое покровительство и забота испанской короны". Теперь такое название звучит довольно зловеще, ведь, как известно, новые хозяева города - католические монархи Изабелла и Фердинанд в действительности позаботились лишь о том, чтоб как можно скорее изгнать жителей квартала да вообще всех евреев за пределы своей империи.

Сегодня сверкающая свежей побелкой застройка бывшего еврейского квартала отчасти напоминает кордовскую Худерию, если бы не одно существенное отличие: его территория, из-за капризов местного рельефа, как бы поставлена "на попа". Поэтому во время прогулки в Реалехо вам приходится карабкаться вверх по узким улочкам, больше напоминающим лестницы. Похоже, в летнюю жару осмотр местных достопримечательностей может превратиться в серьезное испытание, но не в середине ноября, "когда пахнет горящей соломой, и уже загнивают груды палой листвы, льет и город безлюден" (Лорка).

Как утверждают путеводители, на одном из домов по улице Прегадеро Альто помещена мемориальная доска в память об упомянутом выше Шмуэле Га-Нагиде, а в окрестностях Кампо дель Принсипо, живописной площади, устремляющейся к подножью холма под углом почти в семьдесят пять градусов, недавно был установлен памятник Иегуде ибн Тиббону, выдающемуся ученому-филологу, переводчику трактатов Маймонида.

Клянусь, я несколько раз прошел этим почти альпинистским маршрутом, и ничего не нашел. Виной ли тому была моя невнимательность или какое-то досадное стечение обстоятельств, но Гранада, как другие андалусские города, вдоволь позабавилась, спрятав от меня свои еврейские реликвии.

Эта затянувшаяся игра в прятки в бывшем еврейском квартале закончилась тем, что одна из его извилистых улочек, в конце превратившись в настоящую козью тропу, вывела меня прямо к барбакану Альгамбры. Так я убедился в правоте старинной пословицы, что "все улицы Гранады ведут к прекрасной Аль-Хамбре", а не к Храму. Впрочем, не удивительно, что этот "по крови мавританский" город игнорирует свой главный католический храм, построенный Алонсо Кано - "местным Микеланджело", в виде традиционно огромного, но какого-то расплывшегося кафедрала, увязнувшего где-то там, внизу, в беспорядочной застройке гранадской Алькасарийи.

На гладкой поверхности башни барбакана Альгамбры выделяется огромная подковообразная арка ворот, которые называются воротами Правосудия. Здесь безотлагательно решались несложные тяжбы: "обычай, свойственный народам Востока и упомянутый в Книге Второзаконие (16; 18): "Во всех вратах твоих... поставь себе судей и надзирателей... чтоб судили они народ судом праведным" (Вашингтон Ирвинг).

Замковый камень арки ворот украшен изображением исполинской руки. Одна из многочисленных легенд утверждает, что это - древний мавританский талисман, благодаря магической силе которого крепость выстояла ураганы и землетрясения: на ладони этой руки покоится судьба Альгамбры, да и всей Гранады.

Возможно, именно отсюда распространился по всей Испании обычай, украшать двери домов медными ручками в форме ладони с перстнем на мизинце (перстень, конечно, волшебный). Такую ручку обычно прикрепляют к паре скоб на двери с помощью продольного стержня, так чтобы медную ладонь можно было поворачивать на сто восемьдесят градусов. В этом случае медная десница заодно исполняет роль дверного молотка: сначала вы стучите ею в дверь, а когда вам откроют, обхватываете покрепче и тянете на себя, словно обмениваясь рукопожатием с домом, в который входите. Во время этого ритуала талисман как бы проверяет, нет ли у вас дурных намерений: считается, что плохому человеку испанский дом (как и всякий испанец) руки не подаст.

В маленьком городке Михас, расположенном в часе езды от Малаги, благодаря похожему талисману мне удалось обнаружить настоящий еврейский дом. Голубая дверь с блестящей на солнце бронзовой ладонью привлекла мое внимание. Выгравированные на ней еврейские буквы хэт и йод представляли собой известную аббревиатуру слова "хай" - жизнь. На дверном косяке была прикреплена мезуза в керамическом футляре.

В этом типичном пуэбло бланко, прилепившемся к скалистому склону горы Мендоса, я как раз не пытался найти следы еврейского присутствия. Известно, что во времена мавританского владычества евреи часто селились в подобных белых городках, но с тех далеких времен в Михас могли забрести, разве что израильские туристы.

Этот старинный дом, как оказалось, приобрела еврейская семья из Нью Джерси, чтоб проводить здесь отпуск: так сказать, дышать чистым горным воздухом, наслаждаться жарким южным солнцем. А талисман, по всей видимости, купили в обычном сувенирном магазине в Израиле.

Итак, на исходе осеннего месяца хешвана, вошел я через ворота Правосудия под сень колоннад волшебного дворца Альгамбры (чуть было не написал: "в белом плаще с кровавым подбоем..."). Впрочем, плащ бы не помешал, - накрапывал дождик, да и походка была если не "кавалерийская", то уж точно "шаркающая" от усталости. Побродив с полчаса по этим пленительным чертогам, я вдруг почувствовал, что усталость как рукой сняло. Может быть, вся эта прихотливая и причудливая роскошь дворцовых покоев, галерей и внутренних двориков, где поют фонтаны, журчат ручейки в мраморных желобах и сонная гладь бассейнов отражается на стенах тысячью мерцающих бликов, обладает какой-то целительной силой, одаривая посетителей чувством умиротворения, покоя, душевной гармонии. Неспешное созерцание алебастровых арабесок, сплошным орнаментальным ковром покрывающих верхнюю часть стен в залах, голубоватых ахулесос, изукрашенных затейливой арабской вязью, и возвышенных куполов в "морозных узорах" нависающих сталактитов, в сущности, превращается в бесконечную медитацию, уводящую куда-то в беспредельность, в мир грез.

Одним из самых изысканных в Альгамбре по праву считается зал послов, расположенный в верхнем этаже башни Камарес. Торжественное великолепие внутреннего убранства этого "державного чертога" - декор его стен насчитывает сто пятьдесят два различных вида орнамента - демонстрирует удивительный взлет фантазии мавританских зодчих. По обеим сторонам от входа в зал расположены две глубокие ниши. В одной из них помещена стихотворная надпись на арабском языке: "Рука скульптора меня соткала, подобно ткани из шелка, и увенчала сверкающей диадемой". Несмотря на то, что толща трехметровых стен зала с трех сторон прорезана окнами, здесь всегда царит какой-то дрожащий сумрак, "словно зловещие тени прошлого клубятся под сенью его куполов" (Биб).

И есть, отчего клубиться. 31 марта 1492 года в этом зале Изабелла и Фердинанд подписали указ об изгнании всех евреев, не желавших принять христианство, из своих владений. Многие путеводители описывают этот исторический эпизод с особым пронзительным пафосом в духе эстетики немого кино.

Альгамбра. Зал послов. Изабелла и Фердинанд пребывают в задумчивости. На столе - королевский указ об изгнании евреев. Изабелла (в Испании даму принято пропускать вперед) поднимает руку с пером, чтоб поставить свою подпись. Внезапно в зал врывается дон Исаак Абрабанель. Он ужасно взволнован. Рука с пером застывает в воздухе. Абрабанель горячо убеждает королевскую чету указ не подписывать. Они почти согласны. Звучит зловещая музыка. Из боковой ниши появляется Торквемада с распятьем в руке. Он грозит адскими муками, если евреи не будут изгнаны немедленно, и, бросив распятье на стол, поспешно удаляется. (Эффектный жест - против красноречия, фанатизм - против доводов здравого смысла.) Изабелла и Фердинанд сдаются. Указ подписан. Абрабанель в отчаянье покидает зал. По черному экрану ползут титры: Изабелла и Фердинанд, - католические короли Испании, покорители Гранадского эмирата. Ицхак Абрабанель - знаменитый еврейский ученый, комментатор талмуда, по совместительству - главный казначей Испанской короны. Томас Торквемада - великий инквизитор, родом из выкрестов, инициатор гонений на евреев.

Примерно, так.

Но признаюсь честно, я не смог представить себе эту сцену на фоне "оригинальных декораций". Как сказал поэт, все "портила не дрожь, но задумчивость".

Изгнание евреев (а впоследствии и морисков) - роковая ошибка испанской монархии. В течение нескольких месяцев города Андалусии навсегда лишились самой активной части своего населения, что имело катастрофические последствия для их дальнейшего экономического развития. Непроницаемый "ладановый занавес", воздвигнутый испанской инквизицией, с неумолимой логикой отбросил всю страну на периферию европейской истории.

Многовековое взаимодействие арабской и еврейской цивилизаций кардинально изменило сам облик Андалусии. Недоуменный вопрос туриста: где это я, на Востоке или на Западе? Классическая роза арабо-еврейской культуры (необычное для нашего времени сочетание!), привитая к иберийскому дичку, на несколько столетий вперед определила пути испанской литературы, музыки, философии. Великий Сервантес - испанское все - испытал влияние "Диалогов о любви" Леона Иудея, в чем признается в предисловии к своему "Дон Кихоту", правда, и с самим Сервантесом Испания примирилась не сразу. Пронизанные сефардской мелодикой саэты и сегодня звучат по всей стране. На конференции ЮНЕСКО в Париже, в честь 850-ней годовщины рождения Маймонида, испанские, кувейтские, израильские профессора оспаривали принадлежность его философского наследия к своим культурным традициям. Перечень подобных примеров можно продолжать до бесконечности.

В сущности, все сводится к простой истине: если возможно изгнать народ из страны, то его культуру изгнать не под силу даже монарху. Не потому ли Изабелла, Фердинанд, с Торквемадой в придачу, выглядят как-то комично, словно люди, пытавшиеся своими шляпами вычерпать море или своими "брыжами и фижмами" затмить солнце.

В январе 1992 года нынешний король Испании Хуан Карлос принес официальные извинения евреям всего мира за безрассудные деяния своих "недалеких" предков. Так через пятьсот лет была поставлена точка в этой печальной истории.

Я вышел из мавританских покоев в небольшой сквер перед дворцом Карла V, громоздким каменным кубом втиснутым в кольцо крепостных стен Альгамбры. Дождь кончился. Булыжная мостовая поблескивала под лучами нежаркого осеннего солнца. Вдруг что-то скрипнуло под каблуком. Оказалось - маленький голубоватый кусочек изразцовой плитки. Я взвесил на ладони этот осколок Альгамбры и, сунув в карман, почему-то подумал: - На счастье.

Последние часы в Гранаде. В моем бумажнике - билет на автобус. Какие бы сокровища ни сулили расходящиеся в стороны улицы, я иду только в одном направлении: к вокзалу. Оттуда - в аэропорт, потом перелет в Петербург, в сырую холодную северную осень. Пока я еще вдыхаю запах паэйи, витающий над открытыми ресторанчиками, прислушиваюсь к звукам гитары, доносящимся из случайного бара, машинально оглядываю россыпи тарелок из местной зеленоватой керамики, разложенных продавцами вдоль тротуара, но мысленно я уже в пути. Андалусия больше не принадлежит мне. Знакомый синдром возвращения: пробуждение.

Постскриптум

Путевые заметки всегда беспорядочны. Отрывочные впечатления; сведения из путеводителя, присваивающего три, четыре, изредка пять звезд историческим памятникам, словно это отели или коньяк; объяснения гидов, часто оказывающиеся сплошным вымыслом; может быть, строки полузабытых стихов (А как там дальше?), к месту и не к месту всплывающие в памяти, - все это помимо вашей воли проникает в обрывки текста, наспех нацарапанного вами на обратной стороне ресторанного счета, музейного билета, визитной карточки случайного попутчика. Здесь не может быть никакой системы, никакой хронологии: как сказал один англичанин, если вы хотите испортить себе путешествие, - пообещайте своим домашним вести дневник. К тому же, записная книжка в руках туриста выглядит претенциозно, как трость с набалдашником, символизирующая посох пилигрима.

Многие поэтому обзаводятся фото или видео техникой. В азартном щелканье фотоаппаратов и гудении видеокамер чувствуется инстинкт завоевателей. В далеком прошлом победители просто разрушали то, что не могли забрать с собой. Сегодня, кажется, можно забрать все, - запечатлев на пленке.

Но фотографии лгут. Трудно поверить, что этот тип, изумленно озирающийся среди "берберского очарованья заклятий и арабесок" Альгамбры - именно вы.

Видеофильмы и того хуже. Чьи-то незнакомые красно-фиолетовые лица постоянно заслоняют то, что вы пытались снять. К тому же, сомнамбулическая заторможенность движений, дрожание картинки, рябь от обилия мелких деталей, назойливые лучи солнца, постоянно влезающие в кадр и взрывающие его изнутри, - как это не похоже на ваши впечатления от поездки. Реальность один к одному, даже самая экзотическая, никому не нужна.

Путевые заметки, по, крайней мере, обходятся гораздо дешевле.

Уже по возвращении в Петербург, сложив свои разрозненные записки вместе, как куски мозаики, я вдруг обнаружил одну интересную особенность - в течение двухнедельного путешествия по еврейской Андалусии я так и не встретил ни одного местного еврея. Хотя, согласно туристическому справочнику Хосе Луиса Лакавы, одна из самых больших в Испании еврейских общин сегодня зарегистрирована в Малаге - около полутора тысяч человек. В типичном портовом районе города на улице Дуквеста де Парсент открыта синагога, кстати сказать, мне так и не удалось ее найти, несмотря на "точный" адрес, полученный в бюро туристической информации. Симптоматично, что две другие крупные еврейские общины Андалусии существуют в столичном городе Севилье и на фешенебельном курорте Марбейя побережья Коста дель Соль.

Стало быть, еврейская жизнь в этой части Испании продолжается - среди городских новостроек, в стороне от туристических маршрутов, вне видимой связи с приметами своего великого прошлого. А историческая память евреев продолжает лелеять миф о славной стране Сефарад - "земле, прекраснее которой нет" (Моше ибн Эзра), чье смутное отражение угадывается в облике современной Андалусии.