Александр Иванов

Семь остановок у Огненной реки
или путевые заметки о памятниках еврейской культуры в Румынии

Незаметная страна

В современном "Европейском доме" есть несколько стран, которые существуют как-то подозрительно незаметно, в стороне от процессов всеобщего единения, призванных в недалеком будущем превратить наш континент, говоря языком агентов по продаже недвижимости, в "роскошный пентхауз" для всех.

Такие страны сродни маленькому человеку - вашему соседу по лестничной клетке, чье существование вы попросту не замечаете. Чем он живет? Чем дышит? Неизвестно. Да, в сущности, и не интересно. Только когда по его вине (уж это вы знаете точно!) засоряется мусоропровод или он вдруг устраивает у себя ночную вечеринку с танцами под ревущий магнитофон, ваше безразличие уступает место раздражению и настороженности. Как говориться: "В тихом омуте…"

Вот и Румыния оказалась в роли такого незаметного соседа: газеты и телевидение вспоминают о ней крайне редко, только в связи с ее политическими кризисами или экологическими проблемами, представляющими угрозу для европейской безопасности. Все остальное – история, культура, искусство - отдано во власть мифа, который в последнее время только укрепился в массовом сознании.

Возьмем, к примеру, румынскую литературу. Уже лет пятнадцать, как в нашей стране, возможно из-за отсутствия спроса, почти совсем перестали издавать румынских классиков. Такие имена, как Михаил Эминеску, Василий Александреску, Михаил Садовяну ничего не говорят новому читательскому поколению, сложившемуся за эти годы. Исключением является только Мирче Элиаде, чьи повести и рассказы, принадлежащие к популярному направлению "магического реализма", а также научные трактаты по мифологии и религиоведению без труда можно найти в любом книжном магазине. Этот "апологет мифа" снискал общеевропейскую известность во многом благодаря своей беллетристике, представляющей гремучую смесь мистико-религиозных учений, психоанализа и фольклора. Что же касается Румынии, то в книгах Элиаде она удивительно похожа на уже упомянутый "тихий омут", кишащий всевозможными исчадьями ада – от гигантских змеев и вурдалаков до агентов госбезопасности времен Чаушеску. Наверное, подобный сильно мифологизированный образ Румынии должен был остаться в памяти почитателей творчества Мирчи Элиаде, которых только в странах Европы сотни тысяч.

Однако главная особенность румынского мифа в том, что к созданию его наиболее массовой версии - здесь счет идет уже на миллионы поклонников по всему миру - приложили руку в основном иностранцы. (Кстати, Элиаде тоже провел большую часть жизни в эмиграции.) В первую очередь - это беллетрист Брэм Стокер, автор нашумевшего романа "Дракула", а также ряд видных кинорежиссеров от Мурнау и Херцога до Броунинга, Копполы и Полански, которые использовали данный сюжет для своих знаменитых кино-триллеров.

Вся эта безумная балканщина со штампом "made in EC/USA", замешанная на мистической красоте карпатского пейзажа, истерических всхлипах цыганских скрипок, леденящих кровь рассказах о вампирах, сформировала устойчивый стереотип восприятия всей румынской истории и культуры. Так, валашский воевода Влад Дракул, по прозвищу Цепеш (Сажатель на кол), благодаря Стокеру, превратившийся в графа Дракулу, трансильванского вампира, вечно угрожающего христианской Европе, - сегодня гораздо более известен, чем, например, легендарный молдавский господарь Стефан III, победитель турок и поляков, мудрый правитель, обустроивший земли Молдовы и Буковины, чей титул "чел Маре" с румынского языка следует переводить не просто "Великий", а "Величайший".

Даже события последних десятилетий, связанные с крушением социалистической системы, кажутся загадочными и зловещими: вспомните, скоропалительный расстрел Чаушеску, вооруженный мятеж в Бухаресте весной 1991, или слухи об объединении Румынии и Молдавии, которые отчасти спровоцировали вооруженные действия в Приднестровье. Не случайно, Александр Кабаков в своем перестроечном бестселлере "Невозвращенец" выбрал именно Румынию в качестве военного противника России в двадцать первом веке.

Еврейская тема в этой бурной румынской симфонии звучит не слишком отчетливо, однако в ней угадывается напряженная глубина, обещающая много интересного. Начать хотя бы с того, что в VIII веке "вооруженные банды хазар, которых некоторые источники обозначают евреями" (вспомните русские былины, где говориться о могучих жидовинах-богатырях), вторглись на территорию современной Румынии и "соединились с евреями, поселившимися здесь еще до римских завоеваний". Причем, они сумели занять господствующее положение и "в течение многих лет еврейская религия была преобладающей в стране"¹. Эти события отразились в румынских легендах, где говорится о загадочных "иудейских великанах" (выражение Элиаде), издавна обитавших в Карпатских горах. Так эпоха гигантов, конец которой в сказаниях многих народов мира совпадает с началом их национальной истории, в Румынии оказалась прочно связана с евреями.

Согласно документальным свидетельствам, первые еврейские общины появились в Румынии в XII столетии. На протяжении следующих восьми веков многие богатые землевладельцы приглашали евреев из Богемии и Польши селиться в их землях для развития торговли и ремесел. Новых поселенцев привлекали различными привилегиями, включая разрешение на строительство синагог. Таким образом, к концу XVIII века в стране возникло множество еврейских поселений, жители которых занимались в основном торговлей. В 1859 году, когда княжества Молдова и Валахия образовали единое Румынское государство, только на территории Молдавской долины насчитывалось 65 таких торговых центров. Из всех районов Румынии, именно в Молдове было самое большое еврейское население, составлявшее 10,6 % от всех жителей края, (сравните с Трансильванией – 3.1% и Валахией – 1,7 %). В это время наблюдается интенсивное строительство синагогальных зданий. После Второй мировой войны в городах Молдовы и Южной Буковины насчитывалось 267 синагог и молитвенных домов, это в 4 раза больше чем во всей Валахии. Некоторые из них сохранились до наших дней.

Признаюсь, мне всегда хотелось посетить Румынию, прежде всего из-за рассказов друзей о ее замечательных памятниках синагогального зодчества, да и вообще, роль незнакомого соседа, навязанная этой стране современными средствами массовой информации, постоянно интриговала и разжигала мое любопытство. Наконец такая возможность представилась.²

Остановка первая: Сирет

В городке возле Холма,

Граничащего с Долиной Безмолвия³…

Эдгар Ли Мастерс

Приграничный городок Сирет, притулившийся на склоне лесистого холма, демонстрировал тихий патриархальный уклад жизни румынской глубинки. Беспорядочная малоэтажная застройка, укрытая от зноя тенью абрикосовых и вишневых деревьев, становилась плотнее, по мере того, как мы подъезжали к центральной площади, отмеченной белокаменной колокольней православной церкви. Редкие прохожие, дремотная тишина, облупленные фасады – все на площади пребывало в удивительной гармонии, выпестованной веками провинциальной идиллии. Даже стандартная стеклянная коробка "Дома быта" - грубо-зримый привет от товарища Чаушеску! – в общем, не нарушала цельности впечатления, особенно если расположиться к ней спиной на террасе единственного летнего ресторанчика. Казалось, можно весь день просидеть здесь за чашкой кофе и ни разу не увидеть поблизости ни одного автомобиля. Разве что телега на резиновом ходу, запряженная парой лошадей с алыми кистями на сбруе, проплывет мимо торжественно и чинно, не нарушая полуденный покой обитателей городка.

Наш автобус вскарабкался вверх по замощенной брусчаткой улочке и остановился перед зданием синагоги, возведенной в 1840 году и торжественно именовавшейся евреями Сирета Великим Храмом. Ее скромный штукатурный фасад с рядами полуциркульных окон по первому и второму этажам, не слишком выделялся среди соседних домов и отчасти опровергал столь громкое название. К тому же здание выглядело заброшенным, что, как оказалось, полностью соответствовало действительности.

Поиски ключа от дверей синагоги были долгими и безуспешными. Следует заметить, что в течение всей поездки, несмотря на использование мобильного телефона, найти этот, столь необходимый предмет, удавалось далеко не всегда. Приходилось действовать по старинке, обходя дома потенциальных владетелей ключа, которые, как правило, "только что вышли" и пропадали где-то часами, днями, а возможно и годами.

Следующей интересующей нас достопримечательностью Сирета было старое еврейское кладбище, расположенное в живописной лощине, по дну которой протекала речка. На правом ее берегу возвышалась православная церковь XV века, построенная в характерном буковинском стиле, а по левому берегу тянулась невысокая стена, сложенная из необработанных известняковых глыб. За ней и находилось кладбище.

Мы протиснулись в узкие воротца в стене и буквально застыли, пораженные неожиданно открывшимся видом: заросшие разнотравьем холмы, а точнее курганы, насыпанные здесь еще в темные века, были уставлены от подножья до вершины разновеликими надгробными стелами. Эти почерневшие от времени замшелые камни торчали в разные стороны, как растопыренные пальцы, раздирающие небосвод: "Мы в небе могилы копаем, там нет тесноты…" (Целан).

Казалось, они лишь на мгновенье застыли в неустойчивом равновесии и сейчас разом рухнут навзничь. Возникала мысль, что здесь не обошлось без магических заклинаний против сил земного притяжения. Это странное ощущение затянувшегося стоп-кадра, в котором движение не просто застыло, но в буквальном смысле окаменело и даже покрылось мхом, распространялось на весь окружающий ландшафт и придавало ему какую-то особую драматическую напряженность.

Однако не магия, а обычные законы физики создали этот удивительный "сад траурных камней". Еврейское надгробье – мацева обычно имеет массивный цоколь, который полностью закапывают в землю. Причем, высота подземной части такого памятника зачастую превосходит его наземную часть и может достигать двух метров и более. Подобная конфигурация придает всему сооружению удивительную устойчивость, поскольку центр его тяжести находится глубоко под землей. Даже если под воздействием грунтовых вод происходит подвижка почвы, мацева может накрениться под каким-то немыслимым углом и стоять так веками.

Самые старые из сохранившихся надгробий были установлены здесь в XVIII столетии. С той поры страну сотрясали войны и революции, менялись правительства, да и сам социальный строй государства, а эти камни продолжают стоять, напоминая своими торжественными эпитафиями о людях, которые жили когда-то на этой земле. Возможно, поэтому старые кладбища производят особое, ни с чем не сравнимое впечатление: именно здесь, мы можем убедиться, что мир, в сущности, останется прежним, даже когда нас не станет. Поэтому, еврейское название кладбища - "Дом Вечности" не кажется преувеличением.

Остановка вторая: Сучава

Ближайшие окрестности Сучавы могли отбить желание посетить эту древнюю столицу Молдовы у любого туриста: унылые промзоны, заброшенные заводские корпуса, неприветливые рабочие кварталы, толпы праздношатающихся бритоголовых парней, подозрительного вида, - все это наглядно свидетельствовало о полной несостоятельности приватизационной политики после краха социалистической системы. Лишь кое-где пробивались чахлые ростки частного предпринимательства в виде магазинчиков, торговавших кока-колой и жевательной резинкой, да дешевых гостиниц, открытых в наспех переоборудованных заводских общежитиях.

Мы остановились в одном из них - четырехэтажном здании из силикатного кирпича с характерной коридорной системой. Это заведение претенциозно именовалось "отелем для иностранных туристов", хотя о столь высоком статусе свидетельствовала разве что имевшаяся в каждом номере инструкция "Как вести себя при пожаре" на английском, немецком и еще одном языке, отдаленно напоминавшем русский.

Первым оценил обстановку Харви Варга. Похоже, это то место, где легко можно раздобыть дозу крэка – мрачно пошутил он и добавил – bad neighborhood (плохое соседство). Так в Америке принято называть неблагополучные городские кварталы, куда лучше не соваться, иначе вы рискуете своим кошельком, а может быть и здоровьем.

Пожалуй, единственным достоинством района "вывернутых карманов", где мы поселились, было то, что отсюда открывался прекрасный вид на исторический центр Сучавы, расположенный на крутом холме над рекой, которая и дала название городу. Существует предположение, что название Сучава имеет не славянское происхождение, как это может показаться на первый взгляд, а является производным от венгерского слова "сюч" - мех. Эту гипотезу косвенно подтверждает добрая слава местных меховых промыслов, существовавших здесь еще в ХI веке, когда краем владели венгерские короли.

Однако истинный расцвет Сучавы начался в эпоху правления Стефана чел Маре, когда она была провозглашена столицей Молдавского княжества. В это время поселение "сучавских меховщиков" превратилось в мощную крепость, которую нередко именовали "сердцем обороны Молдовы". Ведь именно здесь, в Карпатах проходила главная линия противостояния между христианским Западом и мусульманским Востоком, который олицетворяла Османская империя, все яростнее боровшаяся за мировое господство. Уже пал Константинополь, столица великой Византийской империи, а Молдавское княжество упорно продолжало отстаивать свою независимость. Причем христианский – католический - Запад не оказывал в этой борьбе никакой помощи, а скорее наоборот всячески пытался прибрать к рукам молдавские земли.

Приведу лишь несколько эпизодов этой "войны против всех", продолжавшейся почти полвека. В 1467 году Стефан Великий разбил вторгшуюся в Молдавию амию венгерского короля Матвея Корвина, попытавшегося вернуть утраченные владения в Буковине. В 1475 году молдавский господарь слегка охладил пыл турецкого султана, разгромив его войско и отряды крымских татар, верных союзников османов, в сражении на Вслуе. Но в следующем году он терпит поражение в битве у Белой Долины, и вынужден купить мир ценой уплаты дани Турции. Затем в 1497 году удар в спину наносит ближайший сосед, польский король Ян Альберт. Рассчитывая на то, что страна ослаблена войной с Портой, он переходит границу и осаждает Сучаву. Но Стефан Великий побеждает поляков в битве у Козьминского леса – одном из самых шекспировских сражений средневековья, во время которого деревья вместе с воинами внезапно "атаковали" противника. "И вот уж лес пошел на Дунсинам! К оружью, в поле!" ("Макбет").

Эти драматические события оказали сильное влияния на развитие молдавской культуры. В то время пушки были весьма несовершенны, но музы уже великолепно разбирались во всех тонкостях ведения военно-патриотических кампаний. Именно годы правления Стефана чел Маре называют "золотым веком искусства Молдовы". Несмотря на непрекращающиеся войны с восточными и западными соседями, он тратит огромные средства на строительство монастырей, окруживших кольцом столицу Молдавского княжества. Гумор, Сучевица, Молдовица, Воронец, Арбор, Рашка, Пробота, Слатина, Путна, Патрауцы, Драгомирна – эти "твердыни православной веры", сочетавшие в себе как оборонную, так и просветительскую функцию, стали центрами развития искусства и архитектуры в крае. Здесь формируется оригинальный буковинский стиль церковного зодчества, синтезировавший в себе элементы готической и византийской архитектуры, и начинается расцвет фресковой живописи, достигший апогея в следующем XVI столетии во время правления сына Стефана Великого Петра Рареша – главного вдохновителя и спонсора повсеместного украшения (точнее, раскрашивания) православных святынь.

Именно в монастырских церквях была реализована спорная, но поистине революционная идея: вынести фрески из полумрака внутренних залов - прямо на внешнюю поверхность стен, на свет, на воздух, к толпе. Столь радикальное решение не обошлось без негативных последствий: фресковые росписи, покрывающие как внутренние, так и внешние стены церкви от цоколя до крыши, по сути, ставят знак равенства между ее интерьером и экстерьером, и от этого здание кажется как бы вывернутым наизнанку. К тому же, сплошной ковер ярких полихромных изображений на фасадах скрадывает материальность каменной кладки: плоскости стен словно исчезают, разрушая при этом единство архитектурной формы здания. В результате, такие семантически важные части объема, как массивный каменный цоколь, высокая вальмовая крыша, сильно вытянутые барабаны с шатровыми завершениями, существуют совершенно самостоятельно, в виде отдельных элементов некой гигантской рамы. Кажется, фресковая живопись, обычно подчиненная архитектурному замыслу, в данном случае одержала убедительную победу над ним, оставив за архитектурной формой лишь второстепенную, вспомогательную роль.

Посетители монастырей прежде всего обращают внимание на росписи церковных фасадов. Все в них - от мерцающего золотистыми звездами фона цвета знаменитой сучавской лазури, до графической монументальности отдельных фигур, напоминающей работы великого Джотто, – восхищает, волнует, завораживает.

Создатели фресок преследовали вполне определенные политические цели. Как отмечал крупнейший искусствовед социалистической Румынии Сорин Улеа, использовавший характерную фразеологию, - "настенные фрески буковинских монастырей представляли собой политическое послание", задачей которого была "мобилизация народных масс" на борьбу с "турецкими захватчиками"⁴.

Показательно, что картина "Страшного суда", встречается едва ли не в каждом монастыре: Гумор, Молдовица, Рашка, Балинешты, Воронец, Арбор, - всегда на западном фасаде церкви, рядом с входом. Этот эсхатологический сюжет, чья оригинальная иконография сложилась именно в Буковине, оказался наиболее выигрышным для наглядного разъяснения "массам" кто есть кто, и кто чего заслуживает.

В Георгиевской церкви монастыря Воронец "Страшный суд" занимает полностью весь западный фасад и угловые контрфорсы, которые, выступая за плоскость стены, как бы захватывают зрителя, увлекая его в глубь композиции: Огненная река рассекает по диагонали алым зловещим рубцом голубой фон фрески; внизу беснуется нечисть, подвергающая адским мукам нераскаявшихся грешников; над ними длинная очередь еретиков и вероотступников, ожидающих суда. Моисей, помещенный над Геенной огненной, изображен как святой, - вокруг его головы нимб, в руках - скрижали завета. Он предлагает "заблудшим" познать Христа, пока еще не поздно. Среди грешников представлены все враги и оппоненты православной веры: евреи (как всегда в первых рядах!), турки, татары, армяне, католики – латиняне (венгры? поляки?). Их лица, выписанные с особой тщательностью, выглядят реалистично. Порой достигается даже портретное сходство с историческими личностями: например, на фасаде церкви Благовещения в Молдовице среди турков на "Страшном суде" изображен сам султан Мухаммед. Богатые одежды этих претендентов на вечное проклятье, изображенные во всех деталях – от золоченой застежки кафтана до меховой опушки мантии - могут послужить прекрасными иллюстрациями для монографии по истории костюма той эпохи. Именно очередь грешников в Геенну огненную является "цветовым и психологическим центром всей композиции"⁵. Их яркие четко очерченные фигуры, растянувшиеся на полфасада, надолго приковывают внимание. Причем, чтобы у зрителя не возникало никаких сомнений по поводу идентификации этих грешников, над каждой группой выведена старославянской вязью их национальная или конфессиональная принадлежность⁶.

Выполняя "политический заказа своего времени", средневековый мастер был чужд всяких сантиментов. Враги православной веры, а, следовательно, и Молдавского государства были названы в лицо. Их публично пригвоздили к этой апокалипсической картине как к позорному столбу. Вечные библейские сюжеты, переосмысленные "в контексте политических требований исторического момента", были поданы убедительно и доступно. Мне особенно запомнился Давид Псалмопевец, как заправский лэутар перебирающий струны кобзы вместо космополитической арфы.

Четыреста лет назад фрески буковинских монастырей должны были вызывать у зрителей нечто вроде культурного шока. Каждый верующий, будь то местный землевладелец или крестьянин из соседнего села, должен был осознать справедливость борьбы с врагами государства, души которых будут вечно страдать в Преисподней. Однако если с турками, татарами и католиками приходилось вести долгие и тяжелые войны, то с армянами и евреями – "этой пятой колонной Дьявола" в православной вотчине – справиться было значительно проще.

Многие историки отмечают, что в годы правления Петра Рареша положение евреев в Молдавском княжестве резко ухудшилось. Если при его предшественнике Стефане Великом, евреям в Молдавии жилось сравнительно легко: "через их руки проходила почти вся румынская торговля" и "ясский еврей Исаак бен-Вениамин Шор был назначен господарским управляющим, а затем даже занял пост канцлера", то Петр Рареш начинает проводить политику, последовательно направленную против евреев. Чтобы ограничить их "торговое значение", он подтвердил особые привилегии, пожалованные львовским православным купцам в 1522 году, провел конфискации товаров у еврейских торговцев и подверг их чрезвычайно тяжелым денежным поборам, а также принял строгие законы, запрещавшие эмиграцию евреев в Буковину, "и потому торговля сосредоточилась в руках армян"⁷. Но "в 1551 году сын и последователь господаря, Стефан Рареш подверг армян жестокому преследованию"⁸.

Драматически складывалась судьба самого Петра Рареша. В сентябре 1538 года турецкий султан Сулейман Великолепный берет штурмом Сучаву и низложенный господарь бежит из страны. "С этого момента Молдавия окончательно попала под власть Турции"⁹. Но через три года Петр Рареш вновь взошел на престол при поддержке султана, уже в качестве вассала Османской Порты.

А Сучава постепенно утратила значение "сердца обороны Молдовы" и столица княжества была перенесена в Яссы. В дальнейшем "Буковинская жемчужина" превратилась в провинциальный город, пребывающий на периферии румынской истории.

Сегодня в ее историческом центре можно увидеть руины замка Стефана Великого, несколько прекрасных церквей XV века, впрочем, без фресок на фасадах. Еще запомнилась городская ратуша, построенная австрийцами в несколько легкомысленном венском стиле, чей слепяще-белый фасад, словно огромная сахарная голова таял в раскаленном воздухе июльского полдня.

Из десяти синагог, существовавших Сучаве в конце XIX века, когда в городе проживало 8000 евреев, сохранилась только одна – Синагога Гаха, построенная в 1870 году братством Гмилут Хасидим. Основательная реконструкция, проведенная в 1910 году, придала зданию модный по тем временам "темплистый" облик. Деревянный резной арон-кодеш (шкаф для хранения свитков Торы) буковинской работы, а также фрески с видами Святой земли, кисти известного в здешних местах живописца Носига, срисованные им с еврейских почтовых открыток начала прошлого века, - вот, пожалуй, и все, чем запомнилась эта синагога.

Остальная городская территория вокруг перечисленных исторических памятников, заполненная характерными образцами социалистической архитектуры, отличалась от нашего района "разбитых фонарей" разве что лучшим качеством строительства и недвусмысленными намеками на благоустройство: клумбы, скамейки, тротуарная плитка. Центр, все-таки!

После посещения Сучавы, а также ее ближних и дальних окрестностей все мы были настроены несколько философски, поэтому обмен впечатлениями был насыщен риторикой Вечных вопросов: Можно ли обвинять искусство в том смятении, которое оно подчас сеет в нашем несовершенном мире? Виновато ли оно, что порой рождает демонов в душах людей? Кто-то даже вспомнил документальные фильмы "музы третьего рейха", Лени фон Рифеншталь, недавно показанные в Петербурге. И хотя все согласились, что фигуры ветхозаветных иудеев на берегу Огненной реки сегодня можно воспринимать как символ многовековой истории румынских евреев, полной кровавых наветов, погромов, притеснений и депортаций, Вечные вопросы так и остались без ответов. Пусть так, но если хоть изредка не заниматься этим безнадежным делом, не рискуем ли мы, что однажды уныние и скука современных спальных районов, надвинутся и превратят все вокруг в сплошной и непобедимый bad neighborhood?

Остановка третья: Пьятра-Нямц

Это была летняя пивная под открытым небом, расположенная где-то на задворках фешенебельного гостиничного комплекса для иностранных туристов в Пьятра-Нямце. Посетителей было немного. Они восседали на грубо ошкуренных сосновых колодах, потягивая пиво и лениво перебрасываясь репликами о футболе или политике. О чем еще говорить в таком месте?

Хозяин пивной – широкой души человек, был в стельку пьян. Он, пошатываясь, бродил между столиками, вернее колодами, разнося пиво и нещадно путая сдачу, так что посетители в лучшем случае платили половину, а то и треть от стоимости заказа.

Двое пожилых музыкантов на эстраде, как могли, развлекали публику. Аккордеонист, держа перед собой свой старый инструмент с потертыми мехами и слегка западающими клавишами, как бы нехотя наигрывал бесконечные вариации на тему молдавских песен и танцев. Гитарист, имитируя звуки цимбал, задавал упругий раскачивающийся ритм, не быстрый и не медленный, какой-то механически монотонный. Зажигательная – по определению – молдаванеска, звучала просто и бесхитростно, никого не "зажигала", не заставляла, что называется, ноги пуститься в пляс, но и не превращалась в музыкальный фон, который обычно растворяется в ресторанном шуме. Не то, чтобы под эту музыку можно было задремать, скорее хотелось медленно покачиваться в такт, думая о чем-то своем. Народные мелодии в исполнении этих современных лэутаров казались настолько похожими друг на друга, что порой было трудно понять, где заканчивается одна и начинается другая. Этот фольклорно-музыкальный нон-стоп как-то незаметно завораживал, заставлял усомниться в реальности всего происходящего.

Я невольно поймал себя на мысли, что это ощущение легкой завороженности сопровождает меня в течение всей поездки. Виной ли тому слишком чистый для городского жителя воздух Карпат, или головокружительные горные дороги, - все вокруг воспринималось как греза, сон на яву, галлюцинация.

Может быть, стоило приехать именно в Пьятра-Нямц чтобы почувствовать это особенно остро. Представьте себе город, растянувшийся по дну ущелья, стиснутого со всех сторон скалистыми горами, поросшими голубоватыми карпатскими елями. Именно горы, доминирующие в окрестном ландшафте, похоже, диктовали городу все – от его планировки, до способов пополнения городского бюджета. Поэтому Пьятра-Нямцу ничего не оставалось, как превратиться в роскошный, по местным меркам, курорт.

Как все курорты, он располагает к неторопливому и спокойному времяпрепровождению в большей степени на лоне природы, чем в объятьях городской цивилизации. В отличие от Сучавы, где из драматического средневековья вы сразу попадаете в эпоху "развитого социализма", столь же интересную для историков, сколь печальную для современников, - здесь время не имеет значения: слишком величественна и прекрасна окружающая природа, чтобы обращать внимание на деятельность человека. Поэтому, плоды градостроительной активности не раздражают: в них чувствуется зачарованность вечностью, размеренной и монотонной, как молдаванеска в летней пивной.

Пьятра-Нямц словно специально создан для неспешных пеших прогулок по тихим зеленым улицам, часто незаметно переходящим в горные тропы. Впрочем, в городе есть интересные исторические памятники, которые охотно осматривают курортники, уставшие от бесчисленных пикников и походов в горы. Например, средневековая каменная церковь, построенная в характерном буковинском стиле, и высокая сторожевая вежа, словно под тяжестью прошедших веков накренившаяся, как Пизанская башня.

Но, пожалуй, самым замечательным уголком старого Пьятра-Нямца я бы назвал своеобразный ансамбль синагогальных зданий, расположенный на улице Иернице у подножья Козьей горы. Первую скрипку в этом ансамбле играет, так называемая, Главная синагога - единственный образец деревянного синагогального зодчества, сохранившийся до наших дней в Румынии. В XVII – XIX веках подобные постройки были широко распространены в Восточной Европе, но во время Второй мировой войны почти все они были уничтожены.

История Главной синагоги восходит к эпохе правления Стефана чел Маре, когда город назывался Пьятра луи Крачун и "представлял собой одну из наиболее значительных крепостей на территории Молдавского княжества"¹⁰. Предположительно в это время здесь существовала еврейская община. Одна из легенд рассказывает, что уже во второй половине XV века на месте сегодняшнего здания стояла большая деревянная синагога на каменном фундаменте. Именно в ней евреи Крачуна прятали свергнутого с престола Петра Рареша от преследовавших его янычар Сулеймана Великолепного. Ведь сказано: "Кто сильнее всех? Тот, кто превращает врага в друга" (Пиркей авот дераби Натан 23). Правда, сделал ли этот благородный поступок евреев Молдовы хоть немного "сильнее", легенда умалчивает. Но историки утверждают, что после возвращения Петра Рареша к власти, стены монастырских церквей в Буковине продолжали украшать картинами "Страшного суда" в назидание явным и скрытым врагам Молдовы, да и не о каких льготах, пожалованным евреям ничего не известно.

Другая легенда свидетельствует, что сам Бешт однажды посетил старую крачунскую синагогу.

Можно не верить легендам, но современные исследования подтверждают, что Главная синагога стоит на фундаменте некой старинной постройки, которая вполне могла тоже быть синагогой¹¹. Сохранившееся до наших дней здание было построено на этом месте в 1766 году согласно привилегии, пожалованной еврейской общине города молдавским господарем Григорием III Гикой.

Архитектура Главной синагоги следует "характеру и стилю" народного зодчества Буковины: массивный каменный цоколь, уходящий под землю на глубину более двух метров, на нем сруб из дубового бруса, скрытый под высокой крышей, когда-то гонтовой, а теперь жестяной. Заданная мягким силуэтом крыши пластичность всего сооружения была свойственна деревянным церквям и синагогам этого региона вплоть до конца XIX века. Такой характер архитектуры получил название "карпатский стиль". Этот стиль – та наиболее общая категория, которая, как отмечает З. Яргина, позволяет "объединить все деревянные синагоги Восточной Европы по их внешнему облику"¹².

В ожидании ключа разомлевшие от жары участники поездки расположились на широкой деревянной скамье, тянувшейся вдоль всего южного фасада синагоги. Здесь, в тени, под сильным выносом крыши было прохладно и спокойно. Где-то неподалеку играли молдаванеску, сопровождавшую нас в этом городе на каждом шагу. Мимо, по залитой солнцем улице Иернице, терявшейся вдалеке среди лесистых горных склонов, жалобно поскрипывая в такт музыке, медленно проехала телега, запряженная парой полусонных лошадей. Как там, у Галчинского – подумал я – "завороженные дрожки, завороженный кучер, завороженный конь"… Самое подходящее настроение для посещения столь легендарной синагоги.

Вскоре принесли долгожданный ключ, и мы вошли внутрь одноэтажной каменной пристройки, примыкающей к западному фасаду Главной синагоги. Здесь устроена "зимняя" молельня, которая отапливается в холодное время года аж двумя голландскими печами, облицованными глазурованной плиткой. Ее скромный интерьер украшают небольшой арон-кодеш и сплошная лента потемневших от времени росписей с видами Святой Земли, опоясывающая стены молельни наподобие фриза.

Из этого помещения десять ступеней ведут вниз, в главный молельный зал. Его пол находится значительно ниже уровня земли, что также характерно для многих синагог Восточной Европы. Таким образом, удавалось создавать значительные по объему помещения в постройках, которые по закону не должны были превышать высоту соседних зданий, к тому же в конструкции воплощались известные строки Псалма (130:1): "Из глубины взываю к Тебе, Господи!"

Стены и потолок зала сплошь зашиты деревянными панелями, декорированными строгим орнаментом зеленовато-коричневых тонов, который при ближайшем рассмотрении оказывается дешевым накатом по шаблону. Окна плотно закрыты снаружи ставнями, которые, судя по всему, не открывали уже не один десяток лет. Ни свет, ни звук извне не проникает в это полуподземное помещение, где царит какая-то особая таинственная атмосфера, замешанная на полумраке, едва рассеянном редкими электрическими светильниками, и запахах старого дерева, прелой бумаги да вековой пыли.

Восьмиугольная в плане бима расположена в центре зала с небольшим смещением в сторону западной стены. Ее ограждение набрано из деревянных балясин, раскрашенных в красный и синий цвета. Бронзовый канделябр изысканных барочных форм и узорчатая шелковая скатерть украшают стол, на котором разворачивают свиток Торы во время литургии.

Сверху над бимой подобно огромной каверне раскрывается пространство обшитого досками купола, "спрятанного" под стропилами крыши. (Подобное конструктивное решение перекрытия было характерно для деревянных синагог Польши и Украины.) Благодаря куполу усиливается сходство молельного зала с пещерой: начинает казаться, что вы находитесь где-то глубоко под землей, отрезанные от внешнего мира.

Массивный деревянный арон-кодеш в центре восточной стены действительно похож на роскошный старинный шкаф, изготовленный не в меру прилежным резчиком. Кажется, не осталось ни одного декоративного мотива, который не использовал бы сей неутомимый мастер, одержимый желанием создать достойное хранилище для свитков Торы. В верхнем ярусе шкафа между пары резных колонн и боковых декоративных панелей расположен картуш с непроизносимым именем Божьим, увенчанный "Короной Учения", напоминающей сдобный крендель. По обе стороны от картуша установлены трубящие в шофары грифоны и крошечные керубы, похожие на лесных пичужек. Выше помещены скрижали завета, которые поддерживает пара гривастых львов с высунутыми красными языками. Еще выше – второй картуш, обрамленный резными валютами, всё с тем же именем Божьим. Кстати, известная пословица: "Повторение – мать Учения!", в такой трактовке может вполне сойти за еврейскую народную мудрость, воплощенную в оформлении этого (и не только) арон-кодеша. Верхний картуш фланкируют грубо вырезанные из дерева ладони когенов с разведенными попарно пальцами, словно благословляющие всех кто находится в зале. И над всеми этими тщательно выполненными деталями, поблескивающими чуть выцветшим покрытием, цвета старого самоварного золота, водружен небольшой ярко раскрашенный вазон с экзотическими плодами, символизирующий "хвалу изобилию Творения и воспоминание о Земле Обетованной"¹³.

Нижний ярус арон-кодеша, обрамленный резными ярко раскрашенными колонами, почти полностью закрыт бархатным парохетом. На нем вышиты золотой и серебряной нитью традиционные изображения (повторим еще раз) скрижалей завета, короны Торы и пары красноязыких львов. Следует отметить, что боковые декоративные панели нижнего яруса отсутствуют; но, даже не смотря на их утрату, весь этот, так и хочется сказать, "глубокоуважаемый шкаф" выглядит благородно и внушительно. Сохранилось имя мастера, который изготовил его по заказу еврейской общины Пьятра-Нямца в 1835 году, - это местный резчик Ицхак бен Моше.

Сегодня лишь некоторые из подобных шедевров известны нам по архивным фотографиям - во время Второй мировой войны почти все они были уничтожены. Только здесь, в Румынии еще можно найти несколько великолепно сохранившихся резных арон-кодешей XVIII – XIX веков.

Здание синагоги Лейпцигер Темпль, возведенное в 1939 и основательно перестроенное в 1904 году, расположено буквально в двух шагах от Главной синагоги. Его внушительный каменный фасад с высоким аттиком, решенный в суховатом ложноклассическом стиле, возвышается над старой синагогой, как бы подчеркивая ее хрупкость и уязвимость.

Когда строился Лейпцигер Темпль, заказчики видимо стремились максимально использовать выделенный участок, поэтому план здания представляет собой сильно вытянутую неравнобедренную трапецию. В результате молельный зал приобрел необычную форму: расстояние между его западной и восточной стенами значительно превосходит расстояние между северной и южной. Вдоль этих самых коротких стен устроены балконы для женщин. Невольно представляешь себе, как разодетые в пух и прах жены и дочери местных еврейских коммерсантов следили оттуда за ходом литургии, обмахиваясь веерами и, время от времени, поднося к глазам лорнеты, словно в провинциальном театре.

Центральный простенок на восточной стене занимает огромный деревянный арон-кодеш. Он имеет форму трехъярусного портала обрамленного раскрашенными под мрамор колоннами и боковыми резными панелями, сверкающими густой позолотой. В нижнем ярусе за узорчатыми створками и расшитым бархатным парохетом спрятана глубокая ниша для свитков Торы. Подобное превращение шкафа в пышный портал полностью соответствует традиционному осмыслению арон-кодеша как врат небесных, в соответствии с известной фразой из махзора: "Отец Всевышний открыл врата для молитвы".

В среднем ярусе арон-кодеша помещено изображение скрижалей завета, которое фланкируют небольшие деревянные фигурки орлов. Их вполне можно назвать орлятами, поскольку все это громоздкое сооружение венчает двуглавый орел внушительных размеров, символизирующий "абсолютную власть Царя Небесного"¹⁴.

Вокруг арон-кодеша прямо на стене нарисованы богато украшенные золоченой бахромой и кистями распахнутые портьеры, которые выступают в роли завесы в Святая Святых Иерусалимского Храма. Такое аллегорическое изображение хотя и наглядно демонстрирует "открытость врат", однако низводит все убранство восточной стены до уровня сценической декорации.

В той же манере, сочетающей театральную условность и претензию на столичную респектабельность, выполнено оформление интерьера всего молельного зала: будь то омуд – пюпитр для кантора, изготовленный, так сказать, в комплекте к арон-кодешу, или написанные маслом по сухой штукатурке яркие полихромные узоры, а ля венское рококо, щедро покрывающие все свободные стенные поверхности. Под самым потолком в верхнем ярусе этих затейливых рокайлей помещены медальоны с изображениями животных, в качестве напоминания о следующем талмудическом назидании: "Будь смелым, как пантера, легким, как орел, быстрым, как олень, и сильным, как лев, в исполнении воли Божьей" (Пиркей Авот, 5:24). То, насколько анатомически подробно и натуралистично нарисованы лев, орел и олени, невольно вызывает в памяти цветные вклейки из "Мира животных" Брэма. Возможно, они и послужили образцами для художника. Правда, вместо пантеры он нарисовал пару полосатых зверей, очень похожих на тигров. Ведь, как значится в словаре: "пантера - хищное животное, то же, что леопард", а от леопарда уже рукой подать и до тигра, чей пестрый оранжево-черный окрас выглядит гораздо экзотичнее. К тому же, пантеры (или леопарды) не бродят в окрестностях Пьятра-Нямца да и труды Брэма вряд ли имела каждая еврейская семья, а стало быть, художника никто не мог упрекнуть в поверхностном знании Талмуда.

Нижний ряд стенных росписей составляют живописные вариации на тему библейских сюжетов и ландшафтов Святой земли. Чтобы придать им более внушительный вид, каждая из этих "картин" помещена в толстую тщательно прорисованную раму, причем для полноты впечатления на стене изображены веревки и гвозди, на которых эти рамы "подвешены".

Мне особенно понравилась картина "Плач на реках вавилонских". Художник прилежно и с любовью изобразил карпатский пейзаж, стремнину горной реки, березовую рощу на берегу с развешенными по веткам скрипками, кларнетами, трубами и прочими инструментами клезмерской капеллы (это, понятно, "арфы на вербах") и - ни души¹⁵. Следуя религиозному запрету изображать человека, он невольно добился удивительной простоты и лаконичности в трактовке сюжета: петь не стали и ушли, да и "Как петь нам песнь Господу на земле чужой? Если я забуду тебя, Иерусалим, - забудь меня десница моя..." (Пс. 137: 1-5). Многочисленные изображения стен, ворот и башен богоизбранного города наглядно свидетельствуют, что не забыли, но помнили как-то по-своему, скорее, на уровне текста, чем визуального ряда. Например, изображение Иерусалимского Храма в виде восьмиугольного сооружения с куполом легко можно было бы принять за, не к ночи будь помянута, мечеть Аль-Акса, если б не венчающая его звезда Давида. Видимо, в начале XX века использование палестинских почтовых открыток для заполнения лакун в художественном сознании авторов синагогальных росписей было вполне привычным делом.

Настенные росписи в Лейпцигер Темпль великолепно иллюстрируют особенности традиционного мировоззрения, которое в той или иной мере было присуще как рэбу - заказчику, так и господину - оформителю интерьеров. При таком восприятии жизни прошедшее и настоящее глубоко проникают друг в друга, то есть существуют в сознании как бы "одновременно"¹⁶: каждый раз в день Девятого Ава правоверные евреи скорбят о разрушении Иерусалимского Храма, как если бы это событие происходило у них на глазах, и к каждой субботней трапезы ожидают Илью-Пророка, во всяком случае, никогда не исключают возможности его появления (не говоря уж о Мессии!). Если бы при этом библейский пророк был бы одет, скажем, в шевиотовый костюм в полоску, а на голове носил котелок, никто бы не удивился. Поэтому, превращение завесы Святая Святых Храма в солидные портьеры, которые в представлении художника должны были украшать присутственные места и "лучшие дома" Бухареста или театральные ложи Венской оперы, воспринималось всеми вполне адекватно. Столичная роскошь престижна и при царе Соломоне, и при короле Михае, а значит - традиционна. Да и сам облик Иерусалимского Храма, реконструированный по открытке, присланной родственниками из Эрец Исраэль, не вызывал никаких подозрений. К тому же, подобные изображения можно было встретить в старых еврейских книгах, что только подтверждало правомерность такой реконструкции и придавало ей некоторую "историческую достоверность".

Бима в центре зала украшена деревянной балюстрадой и гирляндами электрических лампочек, поднятых на высоких тонких столбах. Этот обширный помост напоминает не то беседку в помещичьей усадьбе, не то концертную эстраду в общественном парке. Его пол был застлан пестрыми домоткаными коврами, вносившими в тяжеловесную эклектику интерьера неожиданный балканский акцент, яркий и несколько игривый.

Просторное полное воздуха помещение молельного зала, чистые открытые цвета настенных росписей и ковров, блеск позолоты арон-кодеша – все это создает ощущение карнавала в провинциальном оперном театре. Это настроение прямо противоположно загадочной атмосфере молельного зала соседней Главной синагоги.

Поздним вечером мы ужинали в таверне, устроенной почти на вершине одной из окрестных гор. Внизу, на дне ущелья, лежал город, напоминавший гирлянду разноцветных огней. Оттуда настойчиво и беспорядочно доносились обрывки все той же "завораживающей молдаванески". Порой казалось, что все ресторанные оркестры города разом грянули в свои трубы, цимбалы, скрипки и барабаны, соревнуясь, кто лучше исполнит эту мелодию. Скромное обаяние ночной жизни румынского курорта вновь казалось лишь пестрой оберткой чего-то более значительного, скрытого от равнодушных глаз отдыхающих. Не об этом ли поэт-романтик Людвиг Тик сложил такие трогательные строки: "Ты видишь в звуках искорки огня? / То льются песни ангелов, звеня. / С объемом, краской, линией любою / Возникнет Вечное перед тобою…"¹⁷.

Что ж, в это можно было легко поверить - там, у края пропасти, заполненной музыкой и мерцающим светом.

Остановка четвертая: Тыргу-Нямц

Когда наш автобус въехал в Тыргу-Нямц, мы уже успели привыкнуть к тому, что в старых молдавских городах можно найти лишь отдельные архитектурные памятники, главным образом церкви и ратуши. Исторической застройки, которую обычно составляют вполне заурядные мещанские дома, не отмеченные табличками "Охраняется государством", практически нигде не осталось. Ее место заняли типовые микрорайоны однообразные и скучные, как речи товарища Чаушеску о процветании социалистической Румынии.

Синагоги, чудом уцелевшие среди такого безразличного, а подчас враждебного урбанистического окружения, выглядели нелепо. Создавалось впечатление, что эти осколки еврейской традиционной культуры невесть как занесло в страну, где победивший социализм так беззастенчиво разрушил столетьями складывавшуюся архитектурную среду большинства городов, и в недалеком будущем, в силу подобной логики городского развития, им предстоит навсегда исчезнуть, чтобы освободить место новым многоэтажкам.

Оказалось, что в Тыргу-Нямце уцелела не только синагога, но еще несколько десятков еврейских домов конца XIX века в придачу. Эти "полторы еврейские улицы", притиснутые к склону лесистого холма многоэтажными панельными корпусами типового микрорайона, на первый взгляд напоминали типичный бедонвиль (или лучше - беданвиль?), из тех, что сегодня осаждают окраины мегаполисов "третьего мира". Неужели, это и есть штетл? – спросил кто-то разочаровано.

Действительно, любое румынское село выглядело гораздо живописнее. Возможно из подобных соображений, знаменитый американский режиссер Норман Джуиссон в своей киноверсии бродвейского мюзикла "Скрипач на крыше" осмотрительно доверил роль штетла вполне благообразной югославской деревне.

Честно признаюсь, мне очень хотелось разглядеть в окружающих приземистых домишках с низко нахлобученными крышами, узкими галереями и кое-где сохранившимися резными ограждениями, оригинальные черты архитектурного облика штетла. Насколько мне известно, особенности этой архитектуры открываются не столько на визуальном уровне, сколько, так сказать, на уровне идеи. "Теснота и компактность рядовой застройки", "замкнутость границ поселения", "единство пространства улицы и внутренних пространств зданий", "способность еврейского дома к постоянным перестройкам, заложенная в его структуре", - в этих историко-архитектурных премудростях заключены "традиционные представления евреев-ашкеназов о комфортной жизненной среде", хотя, конечно ничего подобного им в голову не приходило¹⁸. Просто жили себе, как на острове в океане чужой культуры, - отсюда и замкнутость, и теснота, да и все остальное.

Итак, что касается "тесноты и замкнутости" окружающей застройки, то с этим все было в порядке: дома лепились друг к другу, как колония ракушек на отмели – теснее некуда, а замкнутость великолепно обеспечивали соседние многоэтажные здания, так сказать, взявшие бывший штетл в клещи. И с "перестройками" все обстояло прекрасно: даже недавно подремонтированные дома, где в ход пошли современные материалы - листы гипрока, стеклопакеты, гофрированная жесть - выглядели кустарной пародией на евроремонт. Впрочем, похоже, что подобными "чертами" обладают все бедонвили мира, не обязательно еврейские.

Привлеченные нашим неожиданным появлением местные жители, в основном румынские цыгане, дружно высыпали из своих домов. Создавалось впечатление, что вслед за ними и внутренне пространство домов сплошь в блестках позолоченной солнцем пыли плавно перетекает на улицу сквозь распахнутые двери. Все вокруг наполнилось движением, кислотными красками женских платков и детских футболочек, кухонной латынью певучей румынской речи. Улица сразу ожила, превратившись в настоящую средневековую Judengasse, иными словами, в "арену… разговоров, встреч, игр, зрелищ"¹⁹.

Несмотря на этот внезапный всплеск уличной жизни, который, кстати, иссяк так же быстро, как и возник, мне казалось, что вокруг простирается город-призрак. Ощущение "временности жилья", собранного на живую нитку, которое уже в момент возведения "видит себя в руинах" – люди уйдут и поселение исчезнет – оказалось верным. Всю эту кустарную застройку по плану реконструкции Тыргу-Нямца уже давно должны были снести.

Но, как говориться: "Пока жив человек, у него есть надежда" (Иерусалимский Талмуд, Брахот 9:1). Цыгане продолжали жить в этом, возможно, последнем румынском штетле, во многом унаследовав занятия и домашний уклад его бывших обитателей - евреев.

На пороге лавки под грубо намалеванной вывеской, прибитой несколько косо, расположились Майкл и Харви, беседуя с пожилым румыном (или цыганом?), видимо, владельцем заведения. Он стоял в открытом дверном проёме, прислонившись к косяку, чем напомнил мне Лейбука Лейзера из рассказа Михаила Садовяну "Вэлинашев омут". Вокруг плотным кольцом столпилась соседская детвора. Надо отдать должное нашим американским друзьям, которые удивительно гармонично вписались в окружающий ландшафт, словно сами жили в этих старых домах и, как водится, зашли в лавку, чтобы обсудить местные новости с лавочником, "человеком серьезным и начитанным". Правда, из-за их "импортного" и слегка хипповатого вида эта сцена настойчиво напоминала кадры из фильма "Генералы песчаных карьеров".

В недрах лавки жена "Лейзера" торговала жевательной резинкой и кока-колой, так сказать, в лучших традициях мелкой еврейской коммерции. Действительно, что это за штетл без лавки!

Впрочем, местная синагога также была похожа на лавку, только побогаче, - почти универмаг. Это небольшое каменное здание с оштукатуренными серыми стенами и жестяной вальмовой крышей занимало угловой участок квартала и своим восточным фасадом выходило на еврейскую улицу, слегка возвышаясь над соседними приземистыми домами.

Известно, что строительству синагоги предшествовала череда трагических обстоятельств. Еще во второй половине XVIII столетия на земле, принадлежащей близлежащему Нямтскому монастырю, была построена деревянная синагога и бейт-мидраш, согласно особой привилегии, дарованной молдавским господарем Григорием III Гикой. В 1774 году здание полностью сгорело, но было вскоре отстроено. В 1821 синагога вновь оказалась разрушена во время восстания под предводительством Николая Драгичи. Новую синагогу на старом месте возвели уже из кирпича, в надежде, что такое здание сможет противостоять любым злоключениям. Однако в 1849 году настоятель монастыря вознамерился использовать этот участок для строительства больницы. В результате столкновения между монахами, попытавшимися разрушить синагогу, и евреями, защищавшими ее, погибло шесть человек и многие были ранены. Чтобы как-то замять скандал, еврейской общине был выделен другой участок на окраине Тыргу-Нямца для строительства новой синагоги. На этом месте в 1857 году и было построено здание, которое впоследствии стали называть Синагогой ремесленников. По имеющимся сведениям оно было достаточно просторным: "более двухсот человек собирались в нем на молитву по праздникам"²⁰. Но в 1868 году новый пожар уничтожил значительную часть синагоги вместе с арон-кодешом, "который обошелся общине в 800 дукатов"²¹. После капитальной реконструкции, предпринятой в 1870 году, здание было значительно уменьшено в размерах.

Сегодня Синагога ремесленников состоит из квадратного в плане молельного зала и вестибюля, над которым расположено помещение для женщин, куда ведет крутая наружная лестница.

Интерьер главного молельного зала украшают два ряда росписей, выполненных маслеными красками по сухой штукатурке. Почти всю северную стену занимают два огромных пейзажа, написанных довольно примитивно, но с удивительной теплотой, свойственной наивному искусству. В первом из них без труда угадывается "Плач на реках вавилонских", уже знакомый нам по синагоге Лейпцигер Темпль. Выглядит эта картина так: на берегу реки разложены музыкальные инструменты - пара кособоких контрабасов, пузатый барабан на подставочке и серебряная труба. Возможно, их повесить еще не успели, или просто было лень тащить к дубовой роще, которая виднеется вдали. Да и вообще безнадежное это дело контрабасы по вербам развешивать, даже если вместо верб повсюду дубы произрастают в этой Вавилонии проклятой. Короче лежат эти инструменты на травке и некому сыграть на них. А тем временем, по реке плывет кораблик, этакий "летучий голландец" – ни капитана, ни матросов, ни пассажиров. Если б не безлюдье на палубе, то можно было б решить, что уехали все евреи на корабле этом в родной Израиль, в Землю Обетованную. Но что делать, нельзя людей рисовать - грех. И от всего этого, как-то грустно становится, слеза сама собой наворачивается - плач он и есть плач, что на реках вавилонских, что на реках молдавских.

Сюжет второй картины нам тоже уже знаком по росписям в Лейпцигер Темпль. Изображен на ней город Иерусалим, во всей красе: домишки, башенки всякие, бело-голубыми флажками украшенные, стены из красного кирпича – благодать, да и только! Помните: "Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука…" (В таком переводе стих звучит драматичнее!) Большую часть росписи занимает изображение громоздкого угловатого здания с маленькой башенкой, увенчанной куполком, на макушке которого сияет звезда Давида. Интуиция подсказывает, что это Иерусалимский Храм, а выглядеть он так стал (судя по старой фотографии интерьера синагоги) после недавнего обновления настенных росписей. Возможно, художник, выполнявший этот заказ, испытывал непреодолимое отвращение ко всяким архитектурным излишествам или попросту был убежденным примитивистом. Во время работы над росписью он тщательно замазал все, с его точки зрения, лишнее и необязательное. Даже пропорции Храма претерпели существенную корректировку. В результате получился не то чтобы оригинальный визуальный образ этого сооружения, а скорее его знак, бескомпромиссный и безапелляционный как наскальный рисунок пещерного человека, демонстративно игнорировавший ретушированную реальность, запечатленную на глянцевых палестинских открытках.

Если сильно задрать голову, то можно рассмотреть и верхний ряд росписей: двадцать четыре живописные вариации на темы знаков зодиака, символики колен Израилевых и некоторых библейских сюжетов. Вот, например, водолей, изображенный в виде колодезного "журавля" на фоне карпатского пейзажа, а вот – скорпион, притаившийся в высокой луговой траве, рядом пара карасей плещутся в пруду и рак выползает из речки на песчаный бережок. И все это нарисовано ярко, жирными размашистыми мазками, с трогательным незнанием основ композиции и пренебрежением к перспективе.

Однако волшебная сила наивного искусства как раз и состоит в том, что, разглядывая подобные изображения, нам не хочется думать о технических приемах и законах живописи. Лучше забыть обо всем, что знаешь, и смотреть, словно в первый раз, по-детски доверчиво, с открытой душой. Непосредственность изображения требует и непосредственности восприятия. Здесь нет необходимости пробивать взглядом скорлупу брэмовской анатомии, формально правильной, но по сути уводящей в лабиринты ненужных ассоциаций. Ведь всякий зверь на этих картинах – в первую очередь тварь Божья, а потом уж лев или олень. Может быть, он не выглядит ярким воплощением силы или быстроты (лев худосочен, а олень толстоват), но покорность воле Творца олицетворяет превосходно, ведь в своей нарочитой убогости он несравнимо ближе к Богу, чем его добротный антипод из Лейпцигер Темпль²². Поэтому, всякие скептические вопросы, типа: а почему пантера (здесь изображена именно пантера, а не тигр) похожа на драную кошку? - разрушают очарование. Волшебство рассеивается и остается только перейти к следующему предмету убранства интерьера Синагоги ремесленников.

Это - средних размеров арон-кодеш, раззолоченный и раскрашенный в голубой и малиновый цвета, - прямо скажем, рискованное сочетание. Он напоминает один из тех балаганчиков, с которыми в конце XIX века бродячие кукольники переезжали с ярмарки на ярмарку. Первый ярус этого замечательного сооружения полностью закрыт тяжелым бархатным парохетом с огромной звездой Давида, вышитой золотыми нитками. Не за этим ли занавесом прячутся кукловоды?

Во втором ярусе, словно куклы в кукольном театре, маячат забавные грифончики, один из которых сжимает в лапах какую-то особенно лихо закрученную трубу. Они фланкируют деревянный рокайль сплошь из резных стилизованных веток и листьев, местами позолоченных, местами выкрашенных в красный цвет. Сверху к нему прилажена массивная золотая корона. Чтобы всем было понятно ее назначение, в центр композиции помещен картуш с еврейскими буквами "каф" и "тав", представляющими собой аббревиатуру словосочетания кетер Тора (корона Торы). Причем, из-под этой "навороченной" клумбы, поставленной на попа (иначе и не скажешь!) торчит пара позолоченных лап и пара серебристых крыльев. Словно он в любую минуту готов пуститься в пляс или взлететь под потолок. Символическое значение этих лап и крыльев, которые встречаются довольно часто в изображениях такого рода, пока остается загадкой для специалистов по еврейскому народному искусству. Я же рискну сделать предположение, что это лапы медведя, спрятавшегося за древом жизни. Как писал Алоиз Браер: "Образ медведя, который держит в передних лапах красные побеги, можно идентифицировать как мотив древа жизни"²³. По другим источникам, изображение медведя в синагогальных росписях часто трактовалось, как образ Мессии – может быть, поэтому появились крылья, например, как символ небес, откуда должны раздаться звуки Божественного шофара, возвещающие приход Мессии.

К сожалению, в том месте, где к потолку молельного зала еще совсем недавно был прикреплен деревянный двуглавый орел, венчавший арон-кодеш, зияла огромная дыра. Как рассказал нам смотритель синагоги, его попросту украли, влезли ночью и украли. Тех, кто это сделал так и не нашли.

Особо следует сказать о великолепных боковых панелях арон-кодеша. Их тонкий резной орнамент включал изображения кларнетов, труб и медных тарелок, то есть музыкальных инструментов клезмерской капеллы. Майкл Альперт высказал предположение, что местные клезмеры могли пожертвовать деньги на украшение арон-кодеша. Такая гипотеза вполне имела право на существование, ведь мы находились в тех краях, где собственно и сформировалось это направление еврейской музыкальной культуры.

Как писал Майкл в своем эссе "Музыка еврейской свадьбы": здесь, на границе балканских и восточнославянских земель, "в результате интенсивного культурного взаимодействия народов, издавна населявших этот регион, - молдаван, украинцев, ашкеназских и сефардских евреев, греков, цыган – сформировалась особая "пограничная культура". Ее влияние прослеживается в местной архитектуре, кулинарии и музыке, включая еврейскую клезмерскую традицию"²⁴. Самые разные пласты музыкального фольклора - румынские дойны, гуцульские напевы, даже танцы крымских татар - вошли в репертуар бродячих клезмерских капелл. Эти мелодии, постепенно превратившиеся в еврейские "танцн", музыканты с успехом исполняли на свадьбах, бар-мицвах и других праздниках. Клезмерская музыка, в свою очередь, повлияла на многие музыкальные жанры, ставшие популярными на рубеже XIX – XX веков, будь то городской песенный фольклор, - вспомните, хотя бы "вечнозеленый" одесский шлягер "Семь сорок"! - оперетта, джаз, и даже песни советских композиторов.

В начале XX века волна эмиграции принесла на американский берег многих выдающихся клезмерских музыкантов. Там в 20-х годах их репертуар впервые записали на граммофонные пластинки. Возможно, это событие отчасти определило тот успех, который выпал на долю клезмерской музыки через пятьдесят лет. В середине 70-х, когда американская рок- и поп-музыка находилась в глубоком кризисе, начались поиски новых горизонтов, которые неминуемо привели многих известных композиторов и исполнителей к открытию мира этнической музыки. Ряд американских музыкантов, евреев по происхождению, обратились к своим корням, к фольклору, к национальным традициям. Так началось "клезмерское возрождение", которое продолжается до сих пор.

Слушая современные клезмерские ансамбли, можно только поражаться тому, как эта музыка способна сочетать в себе, на первый взгляд, совершенно не сочетаемые начала – глубину классики, раскованность джаза, непосредственность народной музыки. Не трудно понять реакцию одного американского музыкального критика, впервые попавшего на концерт "Неунывающего Старого Cвета": "О! Эта музыка звучит как джаз… - воскликнул он - но это не джаз, хммм… это клезмерская музыка!" Действительно, какой бы музыкальный материал ни использовали современные клезмеры в своих композициях, мы сразу узнаем те особые интонации и исполнительские приемы, характерные только для данной традиции. Послушайте, как плачет и смеется кларнет, как протяжно и задумчиво поет скрипка, как задорно громыхают барабаны и глухо ухает контрабас. Вам откроется музыка, проникнутая утонченной иронией и грубоватым народным юмором, лишенная пафоса и ложной рисовки, то нежная и печальная, то какая-то бесшабашно восторженная и отчаянная. Возможно, в этих головокружительных переходах от праздничного веселья к грустной повседневности, заключенных в мажорные/минорные аккорды и синкопированные ритмы, присутствует некая правда о тех сторонах еврейской души, которые нельзя выразить словами, но можно сыграть, или спеть, или станцевать отрешенно и самозабвенно, так "что тело и душа становятся неразличимы".

Сегодня клезмерская музыка звучит на многочисленных фольклорных фестивалях и коммерческих концертах, ее включают в саунд-треки художественных и документальных фильмов. Растут тиражи компакт-дисков с записями превосходных клезмерских ансамблей, участникам которых иногда нет и двадцати, а иногда далеко за шестьдесят. И живут они в разных странах, и, наверное, никогда бы не встретились, если б не волшебство клезмерской музыки. Как поется в одной старой еврейской песне, которую часто исполняет Майклом со своей капеллой: "Але бридер" (Все мы братья!).

Остановка пятая: Ботошаны

Этот старинный город в недавнем социалистическом прошлом подвергся тотальной перепланировке, которая вероятно должна была превратить его в новый "город Солнца". Хотя работы так и не были доведены до конца, о чем свидетельствовали заросшие пожухлой травой пустыри, то и дело, возникавшие среди застройки, замысел был осуществлен, как говориться, на все сто. На месте старых уютных кварталов возвели стандартные многоэтажные дома из серого бетона и силикатного кирпича. Причем, городской центр перепланировали так, что в жаркий летний полдень, когда солнце в зените, на его улицах не возможно было найти ни одного тенистого уголка. Гулять по раскаленным проспектам города Солнца, не хотелось: с таким же успехом можно было бы бродить по сталелитейному цеху.

Мы сразу поехали на улицу Музыкантов к единственной сохранившейся до наших дней Большой синагоге, "известной на всю Румынию роскошным убранством своих интерьеров"²⁵.

Как писал румынский историк Артур Горовей: "Массовое переселение евреев в Ботошаны началось в первые годы XVI века, хотя евреи жили здесь уже более ста лет… и даже имели свое кладбище"²⁶. К концу XIX столетия местная община уступала по численности только Бухаресту и Яссам, причем евреи составляли более половины населения города. В 30-х годах прошлого века здесь насчитывалось около 54 синагог и молельных домов, но "самой красивой и богатой" считалась Большая синагога, построенная в 1834 году.

Мы обнаружили ее не без труда, во дворе, между типовыми десятиэтажными домами. Издалека это небольшое здание можно было принять за силовую подстанцию. Подобная мимикрия казалась вполне осмысленным архитектурным решением. Невыразительные пропорции и скромный декор фасада как бы маскировали Большую синагогу среди ее железобетонного окружения. Возможно, поэтому она и сохранилась.

Как и следовало ожидать, двери синагоги были заперты. Поиски ключа оказались тщетными. Поэтому, "роскошные интерьеры" мы так и не увидели.

От разочарования, вызванного этим обстоятельством, не осталось и следа, после посещения местного еврейского кладбища, известного своими замечательными резными надгробьями XVIII – XIX веков. Оно разительно отличалось от некрополя в Сирете. Самые старые захоронения находились в низине, заросшей высоким густым кустарником. Сверху плотным слоем листвы, загораживающим небо, простирались кроны буков. Поначалу, после слепящего солнца ботошанских улиц, в этом "кодру темном и густом" было ни зги не видно. Когда глаза привыкли к полумраку, я заметил впереди, за поваленным стволом, каменного льва, чей взгляд был "исполнен мудрости и печали". Надгробная стела, на которой был вырезан этот диковинный зверь, казалась почти неразличимой на фоне темной зелени кустарника, поэтому лев существовал как бы сам по себе, независимо от шероховатого каменного обрамления.

Во время осмотра кладбища нам пришлось буквально продираться сквозь колючие заросли и бурелом. Всякий раз, когда среди раздвинутых ветвей вдруг возникали угловатые еврейские буквы или замысловатый орнамент, казалось, происходит открытие, настоящее маленькое чудо. Каждый памятник здесь существовал совершенно самостоятельно, как бы помещенный в витую зеленую раму из листвы и веток. Его можно было рассмотреть только на расстоянии вытянутой руки, и от этого как-то особенно отчетливо воспринимались все детали великолепного резного декора.

Многие надгробные стелы имели характерные особенности, свойственные местной камнерезной традиции. Рельефные изображения зверей и птиц часто превращались в горельефы, как в случае с "мудрым и печальным львом". Облик некоторых животных под резцом мастера приобрел почти комические черты. Например, запомнились забавные львы, чьи приплюснутые морды с торчащими в стороны ушами делали их больше похожими на обезьян. Все эти олени, зайцы, лисы и прочие представители мемориального бестиария были удивительно динамичны: создавалось впечатление, что они лишь на мгновенье застыли на фоне серого известняка и сейчас скроются в кустарнике.

Богатый, подчас избыточный декор памятников, казалось, был создан самой природой, а камнерез лишь с большим или меньшим успехом попытался упорядочить ее бурный творческий темперамент. Даже вырезанные на камне имена усопших и строки эпитафий, воспринимались скорее как последствия деятельности червячка-точильщика, вроде того, что в библейские времена раскалывал огромные глыбы песчаника для строительства Первого Храма.

В композициях надгробных стел словно присутствовало невидимое солнце, пульсировала скрытая внутренняя жизнь. Для полноты картины не хватало только красок. Но если вспомнить, что изначально все мацевы были сплошь раскрашены в яркие открытые цвета - кое-где на рельефах даже сохранились следы охры и ультрамарина - то можно было представить, что когда-то эти камни выглядели гораздо более "живыми", чем окружающие заросли.

В еврейской традиции кладбище иногда именуется "Домом жизни". Здесь, среди старых надгробий, затерянных в густом кустарнике, такое название не вызывало удивления: жизнь и смерть существовали вокруг бок обок в причудливом переплетении своих воплощений. Мертвые камни были исполнены жизни, но казалось, лишь стоит, прикрыв глаза, прислониться спиной к гладкому буковому стволу - в шелесте листвы на ветру можно расслышать "шепот божественной смерти" (Уитмен).

Остановка шестая: Яссы

…поехали они в Яссы и приехали туда

с наступлением субботы, к сумеркам27 

Агнон

То, что мы подъезжали к Яссам именно "в канун субботы, в сумерках", теперь не кажется простой случайностью. В подобных совпадениях, которые, кстати сказать, повторялись в течение всей поездки, угадывается общая закономерность, как если бы знаменитый автор "Сердцевины морей" написал некий универсальный сценарий для всех экспедиций, чьи участники колесят по свету в поисках иудейских древностей. Причем, в итоге все они оказываются на Святой земле. Как говориться: "В следующем году в Иерусалиме!"

Яссы появились внезапно и основательно. Юго-западная окраина столицы Молдовы оказалась начисто лишенной предместий с уютными домиками в зелени садов, что обычно подолгу тянутся вдоль шоссе, как бы предсказывая близость большого города. Вместо этого, с обеих сторон автострады лежала плоская, как бильярдный стол, Молдавская долина, окаймленная на горизонте предгорьями Карпат. В течение всего пути пейзаж практически не менялся: все та же усталая земля, ощетинившаяся жесткой пожухлой травой, да поселки городского типа, похожие один на другой как близнецы-братья. Только в шуршании шин по раскаленному за день асфальту отчетливо слышалось название приближающегося города: - Я-с-с-с-ы – я-ш-ш-ш-и – я-с-с-с-ы…

Вдруг как из-под земли возник угловатый, грубо сбитый силуэт Ясс, перегородивший запруженное транспортом шоссе. Всего лишь несколько минут он маячил впереди в разводах дорожных фонарей, стремительно увеличиваясь в размерах, и вот уже гулкое городское нутро вобрало в себя змеящийся поток автомобилей вместе с нашим автобусом. Вокруг сомкнулась типовая многоэтажная застройка, в которой смутно проглядывали знакомые черты питерских окраин, навевавшие грустные мысли о "вечном возвращении".

Поколесив пару часов по ясским задворкам, мы, наконец, подъехали к воротам кемпинга, сильно смахивающего на пионерлагерь. Навстречу вышел молодой человек невысокого роста, чья внешность полностью соответствовала устоявшимся представлениям о типичном румыне: черные волосы, карие глаза, смуглая кожа. Одет он был в синий тренировочный костюм времен моего детства и белый врачебный халат. На груди у него висел свисток. Не хватало только красного галстука и комсомольского значка, чтоб принять его за пионервожатого.

Молодой человек, будучи изрядно навеселе, долго не мог понять, кто мы такие и чего мы от него хотим. Многочисленные попытки объясниться на разных европейских языках нисколько не прояснили ситуацию, разве что у всех возникло чувство досады за наших неразумных предков, которые в библейские времена затеяли это сомнительное предприятие по возведению Вавилонской башни, в результате чего мы теперь рискуем остаться без ужина и ночлега. Вдруг лицо молодого человека осветила улыбка, и он вполне отчетливо произнес: - Шабат шалом! - и заговорил на иврите, чем поверг всех нас в искреннее изумление. Таким образом "общий язык" был найден. То, что им оказался именно иврит, а, скажем, не банальный английский, снова напомнило мне об Агноне, который, казалось, неким мистическим образом продолжал руководить нашей экспедицией.

С этого момента все пошло как по маслу: нас поселили в маленьких деревянных домиках, похожих на скворечники, а в общей столовой накрыли праздничный стол. Во время субботней трапезы все присутствующие жадно обсуждали два вопроса: почему наш молодой хозяин так хорошо говорит на иврите и зачем ему свисток. Конечно, можно было бы спросить его напрямую, но объект нашего любопытства уже успел раствориться среди окружающего пионерского прошлого, где так и подмывало душевно спеть хором "Взвейтесь кострами…" или "Юного барабанщика". Поэтому, ничего не оставалось, как строить догадки. Например, наш таинственный друг мог оказаться потомком тех самых таинственных "иудейских великанов", былинных "жидовинов-богатырей", что обитали в Карпатах в темные века, правда, изрядно измельчавшим под воздействием благ современной цивилизации. По поводу свистка ничего заслуживающего внимания придумано не было, - видно фантазия иссякла, и дальнейшую дискуссию пришлось отложить до новой встречи с нашим другом.

На следующее утро эта история получила довольно банальное завершение. Оказалось, что молодой человек постоянно ездит на заработки в Израиль, где он, собственно, и выучил иврит, а свисток используется вместо мобильного телефона для осуществления оперативного руководства другими работникам кемпинга: один свисток – "Подойдите к воротам", два свистка – "Подойдите к столовой" и так далее.

Этим теплым июльским утром Яссы были как-то особенно хороши. Мы направились вдоль широкой тенистой страды (так и хочется снабдить это румынское слово приставкой "авто") Стефана чел Маре, которая считается своеобразной визитной карточкой города. Здесь среди современной застройки, скучноватой, но отличавшейся неплохим качеством, словно драгоценные вкрапления в пустой породе, сосредоточены наиболее интересные архитектурные памятники. Можно свернуть налево, или направо, или пойти прямо, никуда не сворачивая, - вы в любом случае наткнетесь на какую-нибудь старинную церковь или монумент молдавскому господарю. Вот слева открылся длинный ложноклассический фасад Национального театра имени Василия Александри, а наискосок от него, на другой стороне улицы видны церковь Трех Святителей, издали напоминающая резную шкатулку, и палевая громада Кафедрального собора, за ними, в конце неширокого проезда - монастырь Голия, весь в крепостных стенах и сторожевых башнях.

Но, в конце концов, Страда Стефана чел Маре приведет вас к площади, перегороженной монументальным каре дворца Администрации, построенного в 1859 году в стиле историзма. Перед его импозантным фасадом установлена конная статуя Стефана чел Маре, работы французского скульптора Эмануэля Фремье, с превосходным горельефом на пьедестале, изображающим эпизод битвы у Козьминского леса. Да, той самой, когда "лес пошел" на врага. Нельзя не обратить внимания и на расположенную слева базилику св. Николая, которую согласно легенде еще в 1492 году заложил сам Стефан Великий²⁸. Однако не стоит заблуждаться по поводу древности этой постройки: ее оранжевый кирпичный фасад сплошь в нишах и угловатых карнизах – типичный новодел конца XIX века. Хотя, надо признать, что церковь смотрится довольно эффектно на фоне резиденции митрополита Дософтеи (ныне музей румынской литературы), стены которой облицованы массивными известняковыми плитами.

Перечисленные памятники имеют одно общее качество - все они построены с необычайным купеческим размахом и декорированы с какой-то избыточной роскошью, подчас на грани китча, что удивительно соответствует духу этого города. Действительно, благодаря своему выгодному положению на пути между Польшей и Турцией, Яссы издавна считались торговой столицей Молдовы. К середине XVI века страна окончательно превратилась в вассала Османской империи. Открытое военное противостояние сменилось взлетом торговой активности, выгодной для всех: чем больше богатели ясские купцы, тем чаще и надежнее пополнялась казна турецкого султана. Мрачная крепость Сучава перестает доминировать в национальном сознании в качестве символа сопротивления османскому владычеству, и столицей Молдавского княжества становятся Яссы. Город-воин навсегда уступает первенство городу-купцу.

Подобные перемены не могли не отразиться в искусстве и архитектуре.

В 1634 году на престол был возведен Василий Лупу, "мудрый, просвещенный боярин, любитель искусства". Годы его правления "ознаменовали новый взлет молдавской культуры"²⁹. (Кстати, под его патронажем в Яссах были открыты Славяно-греко-латинская академия и первая типография в Молдове.) Этот амбициозный господарь решил увековечить свое "помазанье на царствие" возведением нового величественного храма – церкви Трех святителей. Она была закончена в 1639 году и сразу же стала "одной из важнейших святынь румынского народа". Новаторские тенденции в архитектуре здания проступают особенно наглядно, если сравнить его с монастырскими церквами в окрестностях Сучавы. При внешнем сходстве архитектурных форм, сочетающих в себе готические и византийские элементы, и сохранении общей идеи тотального декорирования внешних стен от цоколя до крыши, оформление фасадов ясской церкви демонстрирует отказ от идеологического содержания в пользу чистой эстетики. Вместо обличительного пафоса полихромных фресок-плакатов, здесь использован фантастически роскошный, но политически-нейтральный резной узор, "в котором динамично сочетаются армянские, грузинские, персидские, арабские и даже турецкие мотивы"³⁰; вместо персонифицированных образов врагов веры – орнаментальная абстракция, в которой даже изображения христианского креста теряются в замысловатом переплетении вензелей и арабесок. Такой фасад никого не оскорбляет, не ущемляет ни чьих религиозных или национальных чувств.

В этой почти экуменической архитектурной концепции, возможно, лежало начало нового "большого стиля" в молдавской церковном зодчестве, который по ряду причин не состоялся: впоследствии ничего подобного построено не было. Следующая затея Василия Лупу – собор монастыря Голия, грандиозное семи купольное сооружение, заложенное в 1652 и законченное в 1660 году уже после низложения "просвещенного господаря", еще сохраняет традиционные архитектурные формы молдавских церквей, однако его пышный декор - пилястры, капители, резные карнизы - уже тяготеет к стилю барокко, холодноватому и слишком официальному.

Во время правления Василия Лупу еврейская община Ясс стала самой богатой и многочисленной в Молдове. Изданные им законы, "урегулировавшие права евреев, поставили их в более выгодное положение по сравнению с валашскими единоверцами"³¹ (Лозинский). Поэтому, в первой половине XVII века евреи охотно селились в Молдавском княжестве и главным образом в его столице. Как сообщает Агнон, "в Яссах во время оно" (возможно, в XVII веке) было "22 больших Собора Израиля, не считая 120 мидрашей, молельных домов и собраний", что в целом совпадает с историческими данными. На сегодняшний день из всего этого великолепия сохранилась только одна самая старая во всей Румынии Большая синагога, куда мы и "поспешили".

Когда-то в густо населенном евреями квартале Тыргул Кокулуи существовала оживленная торговая улица, которая называлась Синагогальной, потому что на неё выходили фасады нескольких "Соборов Израиля" и молитвенных домов. Здесь в 1670 – 1671 годах и была возведена Большая синагога, "самая прекрасная из всех ясских синагог". Инициатором строительства выступил рабби Натан Нота Ганновер из Заслава, автор знаменитой хроники "Явен мецула" (Пучина бездонная), посвященной гибели еврейских общин во времена хмельнитчины. Спасаясь от казацких бесчинств, он прибыл в столицу Молдовы в 1651 году и, заняв должность раввина, "немало способствовал умственному подъему евреев Ясс"³².

Сегодня Синагогальная улица не существует, исчез и бывший еврейский квартал. На его месте – обычные многоквартирные дома. Только по старым фотографиям из альбома, купленного по случаю на местном книжном развале, можно представить, как выглядели улицы Тыргул Кокулуи в конце XIX века. Одно/двухэтажные каменные дома, не лишенные архитектурных излишеств в виде декоративных башенок и лепного декора по фасадам (столица все-таки!), витые балкончики с цветами в кадках, многочисленные вывески лавок и мастерских, булыжные мостовые – мир провинциального города, уютный, отлаженный, даже немного экзотический.

Кажется, старый Тыргул Кокулуи снесли в середине шестидесятых. Примерно в это же время в моем родном городе также расчищали пространство для строительства очередной коробки из стекла и бетона. Иосиф Бродский посвятил этому событию одно из лучших своих стихотворений. Оно начинается внешне спокойными, почти прозаическими строками: "Теперь так мало греков в Ленинграде, / что мы сломали греческую церковь…" Непримечательное, вполне обыденное "мы" как бы невзначай объединило активных разрушителей, и пассивных наблюдателей разрушения. Ведь каждый из них в отдельности не был ни в чем виноват: одному приказали, другому было все равно, – а если уж в чем провинились, то все вместе. Но коллективная вина – и не вина вовсе, скорей уступка обстоятельствам, так сказать, в силу "осознанной необходимости". Оптимистический, пробивной советский народ тогда не страдал никакими комплексами.

Думаю здесь, в Яссах ситуация была в общем похожа, хотя ломали не храм, а жилые дома, пусть даже обветшавшие. Также медленно и мучительно поддавались и рушились стены под ударами чугунной гири, подвешенной к стреле экскаватора: "смешно не поддаваться, если ты / стена, а пред тобою разрушитель", ведь "в неодушевленном мире / не принято давать друг другу сдачи". Впрочем, и в "одушевленном" - это удавалось далеко не часто.

28 – 29 июня 1941 года во время погрома, спровоцированного активистами фашистской партии "Железная Гвардия", в Яссах погибло десять тысяч евреев.

Обычно когда хотят забыть о преступлении либо уничтожают все, что о нем напоминает, либо приносят искупительную жертву в виде монументального мемориала. В Яссах выбрали нечто промежуточное, сохранив из всего еврейского квартала только Большую синагогу (как-никак исторический памятник!), а в нескольких шагах от нее в небольшом сквере, установили скромный бетонный обелиск в память о жертвах ясского погрома. Этот непритязательный монумент мне показался гораздо выразительней многих упражнений в граните и бронзе на тему Катастрофы европейского еврейства. Истинная скорбь не стремится вызывать восхищение, а память о погибших не нуждается в дорогой оправе. Ведь их уже "Никто не вылепит вновь из земли и глины" (Целан).

Бледно-желтый фасад Старой синагоги виден издалека, так как теперь она расположена в центре обширного пустыря, замкнутого кольцом оживленной автострады. Надо сказать, что снаружи синагога выглядит довольно нелепо: лишенные декора гладкие штукатурные стены с редко посаженными оконными проемами, крыша из оцинкованного железа с едва намеченными скатами, неопределенного назначения надстройка, возвышающаяся над западной частью здания и приземистый неуклюжий купол – над восточной. Создается впечатление, что этот купол появился сам по себе вопреки всякой архитектурной логике, просто крыша вспучилась по непонятной причине, да так и осталась. Чтобы как-то обыграть сей самовольно выпирающий объем, его увенчали наивной маковкой со звездой Давида. В действительности и купол, и надстройку возвели во время реконструкции в начале XX века, что вполне справедливо вызвало возмущение многих членов еврейской общины Ясс³³. Эти сомнительные новшества явно не пошли синагоге на пользу. Ее архитектурный образ распадается на части: снизу – добротный пакгауз, сверху – сказочный домик-пряник. Чтобы избавиться от недоумения, которое вызывает подобная эклектика, необходимо зайти внутрь. Тогда все встанет на свои места.

Резные двустворчатые двери синагоги были открыты. В вестибюле, превращенном в "зимний" молельный зал, несколько стариков молились как-то деловито и буднично. Если бы не молитвенники в их руках и талесы на плечах, издалека это собрание можно было бы спутать с заседанием общества ветеранов. Однако нельзя было сказать, что они "из тех, кто бочками запасается… и поспешает с молитвами" (Агнон). Впрочем, об этой привычке ясских евреев рассказывает известная легенда: мол, по вечерам в Большой синагоге собираются покойники, все в белых саванах; и поют они страшными голосами; и если кто из евреев задержится в молельном зале после захода солнца, так его схватят и не отпустят, пока тот не умрет от страха. Поэтому в Большой синагоге рано заканчивают вечернюю молитву. Говорят, об этом написано даже в ясском пинкасе.

Слева от дверного проема, ведущего в главный молельный зал, на цепях, вмонтированных в стену, висели зловещего вида кандалы. По приговору суда общины какой-нибудь бедолага, в наказание за свои грехи, мог провести в этих кандалах не одну неделю, снося оскорбления, а подчас и побои со стороны приходивших в синагогу евреев. Минуя этот "позорный столб", напоминавший о реальной, а не сказочной жестокости давно минувших дней, мы спустились на четыре ступени вниз, в главный молельный зал.

Неожиданно это помещение оказалось значительно больших размеров, чем можно было предположить, находясь снаружи. Гладкие выбеленные своды над западной частью зала и резко уходящий вверх купол в его восточном конце как бы раздвигали пространство, наполняя его сверкающей белизной, чуть позолоченной ровным электрическим светом. Поскольку строительство велось в тревожные времена, здание возводили по всем правилам фортификационного искусства. Массивные сводчатые перекрытия, прочные толстые стены, небольшие окна – все эти особенности определили образ синагоги: цитадель, крепость. Однако эта скрытая сила и мощь остается незаметной для стороннего наблюдателя, ее осознаешь, только попав в самое сердце здания, в главный молельный зал. Здесь, среди перетекающих друг в друга пространств, среди пышности и строгости, сочетающейся в убранстве интерьера, внезапно открывается душа синагоги, овеянная легендами, прославленная в истории.

На восточной стене царит великолепный трехъярусный арон-кодеш, возносящийся своим навершием в виде двуглавого орла с раскрытыми крыльями куда-то в подкупольное пространство. Это монументальное хранилище для свитков Торы, имеющее форму роскошного барочного портала, вобрало в себя два окна, прорубленных в толще стены, цепко обхватив их деревянными ламбрикенами (наподобие рюшей вкруг оконца девичьей светелки), изящными колонками с золочеными капителями и просто бурными каскадами изысканной резьбы. Яркий солнечный свет, бьющий сквозь оконные проемы прямо в глаза зрителя, размывает, сглаживает контуры всего сооружения, превращая его в фантастический мерцающий объект.

Деревянные резные украшения арон-кодеша, выполненные с безупречным художественным вкусом и бесспорным техническим мастерством, надолго приковывают внимание посетителей синагоги. Несомненно, здесь мастер использовал все известные ему мотивы декора - это и скрижали завета, и вазоны с цветами и плодами, и грифоны, трубящие в шофары, и пичужки-керубы, а также орлы, олени, львы - и несть всему этому числа. Нельзя не залюбоваться боковыми декоративными панелями с прихотливыми барочными волютами, маскирующимися под извилистые виноградные лозы сплошь в ажурных цветах и листьях. Невольно задаешься вопросом, не из этой ли кладези еврейского народного искусства черпали идеи оформления своих арон-кодешей другие резчики Молдовы и Буковины.

Западная стена, очерченная сводом перекрытия, производит совсем другое впечатление. В ее верхней части прорезаны глубокие до черноты проемы, выходящие на женскую галерею, ниже укреплены электрические светильники, а в центре – широкая арка входа. Сквозные проемы и тусклые лампочки-свечки создают загадочную игру света на плоскости стены. В этой части зала всегда сумрачно и как-то неуютно. Сама собой напрашивается ассоциация: темень – невежество. Ведь именно у западной стены во время литургии было место простецов, не сведущих в Торе и Талмуде.

С другой стороны, контраст между западной и восточной стенами подсказывает иную, универсальную аллегорию, суть которой сводится к превосходству "просвещенного" Востока над "темным" Западом. Это символическое противостояние отчасти примиряет установленная в центре зала невысокая, но массивная бима, окруженная строгой металлической решеткой. По обеим ее сторонам возвышаются два огромных - чуть ли не до потолка - бронзовых канделябра, выполненных в неоренессансном стиле. Их причудливо изогнутые ветви с литыми фигурками птиц, расположившихся рядком как на насесте, заполняют все окружающее пространство каким-то сдержанным, снисходительным блеском. Кажется, эти фантастические светильники отмечают символический центр мира – там, где читают Тору в "тусклом электричестве" их лампочек-свечек.

Большая Синагога в Яссах возможно самый впечатляющий памятник синагогального зодчества в Румынии. Несмотря на нелепый фасад, это здание обладает на редкость изысканным интерьером, в оформлении которого гармонично соединился дух народного искусства с профессиональным мастерством еврейских ремесленников. Поэтому, синагога словно озарена изнутри мудрой улыбкой, далекой от всякой холодности и неискренности, столь характерной для официального румынского барокко.

"В первый день по субботе" мы "покидали Яссы". Пока наш автобус колесил по центральным улицам, в поисках выезда на трассу, я старательно разглядывал проплывающий за окном город, в облике которого так тесно переплелись столичная претенциозность и откровенная провинциальность, тяжеловесная рассудочность Запада и беспечная легкость Востока, трагические контуры истории и туманное кружево мифа. Возможно, поэтому город Яссы остался для меня ярким символом румынской Молдовы, да, пожалуй, и Румынии в целом.

 

Остановка седьмая и последняя: Фэльтичены

Дождливым воскресным утром все провинциальные города выглядят одинаково уныло: улицы пусты, магазины закрыты, водостоки забиты мусором, который не успели убрать после субботних гуляний, повсюду отчетливо проступают следы запустения и упадка.

Небольшой городок Фэльтичены полностью соответствовал этому описанию. Когда мы выехали на его главную улицу, застроенную типовыми многоэтажными домами из силикатного кирпича, ощущение уныния стало почти невыносимым. Вокруг не было и намека хоть на какие-нибудь остатки (или останки?) исторической застройки. Перед нами простирался типичный "соцгородок" эпохи Чаушеску. Только монументальный бетонный скелет заново строящегося православного собора на центральной площади ставил под сомнение полную и окончательную победу социалистической архитектуры в отдельно взятом городе.

Единственным подлинно историческим зданием в Фэльтиченах оказалась Большая синагога, чей импозантный фасад – весь в пилястрах и лепных карнизах - служил недвусмысленным напоминанием о тех славных временах, когда город переживал период благополучия и достатка, чем, кстати сказать, он был во многом обязан местной еврейской общине.

Первые еврейские семьи поселились в деревне Тыргу Сомуз - впоследствии превратившейся в город Фэльтичены - еще в 1775 году, привлеченные ее выгодным местоположением на перекрестке торговых путей, поблизости от австро-венгерской границы. В августе 1780 года, когда молдавский господарь Константин Морузи даровал Фэльтиченам статус города, состоялись переговоры между его владельцем Ионитой Басотой и горожанами - "христианами, армянами и евреями". В результате было принято соглашение, по которому каждая из общин имела право построить себе "храм для молитв по своему обряду"³⁴. Таким образом, в 1792 году еврейская община приобрела в собственность участок городской территории, где были возведены деревянная синагога с глубоким сводчатым подвалом, который должен был служить убежищем для ее членов "в лихую годину", а также миква. С тех пор улица, на которую выходили главные фасады этих построек, стала называться Синагогальной.

К началу XIX века Фэльтичены превратились в важный центр приграничной торговли и были просто обречены на процветание. Евреи активно участвовали почти во всех коммерческих предприятиях города - "от продажи крупных партий различных товаров до мелкой контрабанды". Дукаты и пиастры³⁵ рекой текли в городскую казну. Фэльтичены отстраивались с небывалой роскошью.

По мере развития города, местная еврейская община росла очень быстро, несмотря на целый ряд дискриминационных законов, ограничивавших эмиграцию евреев из соседних стран. Достаточно сказать, что в XIX веке евреи неизменно составляли почти шестьдесят процентов населения города. Этот период по праву считается "золотым веком фэльтиченской общины". Многие выдающиеся духовные авторитеты подолгу жили в городе, среди них: рабби Штрул (в честь которого была названа одна из трех новых синагог, построенных в 1823 - 1825 годах), рабби Довид из Тального (Довид Тверский), рабби Иеошуа Талик и наконец Авраам Лейб Розен – главный раввин социалистической Румынии.

В 1829 году деревянная синагога сгорела. На этом месте решено было возвести новое каменное здание "Дома собраний". Его строительство, начавшееся в 1839 году, ознаменовало новый этап в истории румынских евреев, когда, наконец, "повеяло свободой и веротерпимостью"³⁶. Страна стояла на пороге объединения и окончательного освобождения от турецкого владычества. Многие революционно настроенные лидеры румынских политических партий, получившие образование в Париже, публично выступали за эмансипацию евреев и предоставление им гражданских прав. Однако следует отметить, что хотя целый рад дискриминационных законов был впоследствии отменен, в целом евреи остались в том же положении, что и до провозглашения независимой объединенной Румынии.

Из-за сильного пожара, уничтожившего почти законченное здание, и последовавших за этим многочисленных переделок и ремонтов, строительство растянулось почти на четверть века. Только в 1854 году Большая синагога была торжественно открыта для проведения богослужений. Это знаменательное событие произошло в канун образования Румынского государства, что не могло не сказаться на оформлении интерьеров здания.

Открыв массивные двери синагоги, чьи филенки украшали забавные львиные морды, мы вошли в узкое сводчатое помещение вестибюля. На фоне свежевыбеленных стен выделялся огромный дубовый шкаф с застекленными дверцами, до верху наполненный старыми молитвенниками. Чувствовалось что к их потрепанным переплетам из коричневой, почти черной кожи уже давно никто не прикасался.

Из вестибюля можно попасть в небольшое скромно оформленное помещение "зимней" молельни. Здесь когда-то располагался хабадский штибл, принадлежавший последователям знаменитого цадика Шнеура Залмана из Ляд и называвшийся Синагогой Теркиса.

Высокие, украшенные резьбой двери, ведут в главный молельный зал, представляющий собою просторное прямоугольное в плане помещение высотой метров десять - пятнадцать. Перекрытия потолка поддерживаются гексагональными колоннами, на которые заодно опирается и женская галерея в виде "театрального" балкона, растянувшегося вдоль его северной, и южной стен.

Трехъярусный деревянный арон-кодеш, который словно плющ оплел восточную стену зала, настойчиво приковывает внимание своим экзотическим видом. Он представляет собой затейливое сооружение из декоративных колонн, раскрашенных под мрамор, и густо позолоченных диковинных зверушек, словно заблудившихся в резных орнаментальных зарослях. Кажется, этой золотой горе тесно в окружающем пространстве, и она стелется по потолку, нависая над вами своим навершием в форме двуглавого орла с раскинутыми крыльями. У самой вершины, где-то под потолком, изображен государственный герб Румынии, который фланкируют парящие фигурки львов, а вокруг полотнища сразу шести румынских флагов трепещут на виртуальном ветру. Так торжественно декларировалась патриотические настроения заказчиков арон-кодеша. Атмосфера праздника также подчеркивается избыточной подсветкой всего сооружения гирляндами электрических лампочек, что, в конечном счете, вызывает смутные воспоминания о новогодней елке.

Часть фресок посвящена коленам Израилевым. В этой самой патриотической из всех румынских синагог, каждое из двенадцати колен символизирует развернутый флаг с соответствующей эмблемой на полотнище. Сей нескончаемый парад знамен также проникнут каким-то особым победным настроением, призванным подымать боевой дух у мужчин и вызывать слезы умиления у женщин.

Трудно сказать, чего было больше в этом парадно-патриотическом убранстве интерьера синагоги, - "мужества или холуйства". Но в нем присутствовала надежда – призрачная, обманчивая, в итоге – несбывшаяся. После того, как был построен арон-кодеш и написаны фрески, прошло почти полтора века, в течение которых румынские граждане иудейского вероисповедания продолжали жить на берегу Огненной реки, временами бурной, временами затихающей, но всегда таящей угрозу...

Сегодня в Фэльтиченах почти не осталось евреев.

Когда я вышел из Синагоги Несбывшихся Надежд в дождливый летний полдень, город постепенно приходил в себя. На центральной площади даже устроили что-то вроде фольклорного фестиваля. На грубо сколоченных подмостках молодой парень в гуцульском костюме, задорно притопывая и прихлопывая, пел под фонограмму. По случаю плохой погоды народа было мало, а те, кто пришел реагировали как-то вяло. Парень очень старался, но всеобщего веселья не получалось. Вдруг он погрозил небесам и, запрокинув голову, с яростью крикнул что-то вроде: "Явись, Ярило!"

Но солнце так и не появилось.

 1 Лозинский С.Г. Румыния // Еврейская энциклопедия (репринтное издание). Т. 13. СПб, 1991.

С. 725.

 2 В июле 2001 года научным центром "Петербургская иудаика" при финансовой поддержке Американского еврейского распределительного комитета "Джойнт" и Еврейской ассоциации города Палм Бич (США) была организована поездка по городам Румынской Молдовы и Южной Буковины. В ней участвовали работники центра, студенты и школьники, интересующиеся еврейской историей и культурой, а также американские коллеги: Харви Варга, преподаватель идиша в Стэнфордском университете и Майкл Альперт, исследователь музыкального фольклора и руководитель всемирно известного клезмерского ансамбля "Brave Old World" (Неунывающий Старый Cвет).

 3 Пер. А. Сергеева.

 4 Цит. по: Theodorscu R. Bucovina. The Moldavian Mural Painting in the 15th – 16th centuries. Bucharest, 1994. P. 145.

 5 Theodorscu R. Op. cit. P. 31.

 6 Славянский язык был принят в Молдавском княжестве в качестве официального языка для богослужений и делопроизводства.

 7 Лозинский С.Г. Указ. соч. С. 725.

 8 Theodorescu. R. Op. cit. P. 31.

 9 Мохов Н.А. Молдавия эпохи феодализма (от древнейших времен до начала XIX века). Киев, 1964. С. 52.

 10 История Румынии. Под ред. М. Роллера. М., 1950. С. 75.

 11 Streja A., Schwartz L. Synagogues of Romania. Bucharest, 1997. P. 104.

 12 Яргина З. Деревянные синагоги. М., 1994. С. 323.

 13 Piechotkowie M. i K. Bramy Nieba: Boznice drewniane na ziemliach dawney Rzeczypospolitej. Warszawa, 1996. P. 141.

 14 Хаймович Б. Народное искусство Южной Подолии // 100 еврейских местечек Украины. Вып. 2. СПб, 2000. С. 11.

 15 Помните, у Довлатова: "Любовь к березам торжествует за счет любви к человеку"

 16 Гуревич А. Категории средневековой культуры. М., 1984. С. 46.

 17 Пер. В. Рогова.

 18 Соколова А. Архитектурный образ штетла // Вестник еврейского университета в Москве. 1997. № 2 (15). С. 149-157.

 19 Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке. Екатеринбург, 1999. С. 340.

 20 Streja A., Schwartz L. Op. cit. P. 101.

 21 Ibid. P. 102.

 22 Мне всегда казалось, что только наивное искусство смогло в полной мере раскрыть, так сказать, агадическую сторону иудаизма, столь милую сердцу любого религиозного еврея. Возможно, поэтому, даже очень богатые общины приглашали расписывать интерьеры своих синагог именно "народных" художников. Если за дело брались профессионалы, обремененные европейской художественной культурой, ничего путного обычно не получалось. Вопиющий случай произошел, когда профессора академической выучки решили осчастливить весь еврейский мир созданием подобающего ему большого стиля. В результате на свет появилась мавританская развесистая клюква, скорее имевшая отношение к превратно истолкованной истории еврейского народа, чем к его религии.

 23 Breier A., Elsner M., Grunwald M. Holzsynagogen in Polen. Baden bei Wien, 1934. S. 56.

 24 Alpert M. Music of the Jewish Wedding Celebrating Bessarabian Clarinetist German Goldenshteyn // Nashi Traditsii. N 1. (April). New York, 2001. P. 8.

 25 Streja A., Schwartz L. Op. cit. P. 98.

 26 Цит. по: Streja A., Schwartz L. Op. cit. P. 98.

 27 Здесь и далее пер. И. Шамира.

 28 Многие жители Молдовы сегодня искренне уверены, что все, с их точки зрения, самое важное и значительное в этом крае было создано во времена Стефана чел Маре, часто при его непосредственном участии. Так крестьяне из рассказа Михаила Садовяну "Шестьсот лей" считали, что даже плотину на монастырском пруду рядом с их деревней "построили при славном господаре Стефане". Румынский фольклор наделил его чертами великого созидателя, самозабвенно обустраивающего молдавские земли. Что же касается Влада Цепеша Дракула, то легенды в основном рассказывают, кого он посадил на кол и какие усадьбы и замки разрушил.

 29 Struzu C. The Monastery of the Three Saints Heirarchs. Iasi, 2000. P. 5.

 30 Ibid. P 8.

 31 Лозинский С.Г. Указ. соч. С. 726.

 32 Там же. С. 726.

 33 Streja A., Schwartz L. Op. cit. P. 110.

 34 Streja A., Schwartz L. Op. cit. P. 96.

 35 Столь романтические названия денежных единиц, бывших в ходу в то время, как нельзя лучше соответствуют той жажде легкого обогащения, которая охватила обитателей приграничных городков Румынии после учреждения в них таможенных постов. Многие почтенные горожане – торговцы и чиновники в надежде нажить состояние пускались во все тяжкие, не брезгуя ни контрабандой, ни откровенным произволом при взимании пошлин с проезжих купцов. (См. об этом подробнее в рассказе М. Садовяну "Купец с красным товаром")

Однако, если дукат представлял собой золотую монету (3,5 г чистого золота!), то пиастр был, в сущности, мелочью: сто пиастров равнялись одной серебряной турецкой лире. Причем, чтобы получить разрешение на постоянное проживание в Румынии еврей должен был предъявить 5000 пиастров. Такое богатство для бедного эмигранта казалось не менее фантастическим, чем сокровища капитана Флинта.

36 Лозинский С.Г. Указ. соч. С. 728.

Резное надгробье на Старом еврейском кладбище в Ботошанах. Резное надгробье на Старом еврейском кладбище в Ботошанах. Большая синагога в Ботошанах. Арон-кодеш в Большой синагоге в Фэльтиченах. Навершие арон-кодеша с изображением герба Румынии в Большой синагоге в Фэльтиченах. Большая синагога в Фэльтиченах. Изображение иудеев на фасаде церкви в монастыре Молдовица. Навершие арон-кодеша в Главной синагоге Пьятра-Нямца. Фрагмент стенной росписи на тему "Плач на реках вавилонских" в синагоге Лейпцигер Темпль в Пьятра-Нямце. Арон-кодеш в Главной синагоге Пьятра-Нямца. Боковая панель арон-кодеша с изображением музыкальных инструментов в синагоге Ремесленников в Тыргу-Нямце. Навершие арон-кодеша в синагоге Ремесленников в Тыргу-Нямце. Фрагмент стенной росписи на тему "Плач на реках вавилонских" в синагоге Ремесленников в Тыргу-Нямце. Бывший штетл в Тыргу-Нямце Фреска "Страшный суд" на западном фасаде Георгиевской церкви в монастыре Воронец Фрагмент резьбы Арон-кодеша в Старой синагоге в Яссах. Старая синагога в Яссах. Арон-кодеш в Старой синагоге в Яссах.